Перестроение

Ростислав работал, когда часовой постучал в дверь. Он не спал вторые сутки — сначала переговоры с северной делегацией, потом сводки с западных гарнизонов, потом бесконечные бумаги, которые Ирма подкладывала на стол, как будто издеваясь. Глаза слипались, виски ломило, и строчки донесений расплывались перед глазами. Он думал о том, что нужно бы поесть, но не мог вспомнить, когда ел в последний раз. Он думал о том, что нужно бы поспать, но знал, что не уснёт — сон всё равно не шёл, а если и приходил, то приносил с собой сны, от которых хотелось проснуться и никогда больше не закрывать глаза. — Главнокомандующий, — раздался голос из-за двери. — Там... это... бывший наследный принц. Вернулся. Просит аудиенции. Перо выпало из пальцев. Упало на бумагу, прокатилось по строчкам, оставляя чернильный след, и замерло. Ростислав смотрел на дверь и не мог пошевелиться. В висках застучало — глухо, часто, как метроном, отсчитывающий секунды перед чем-то необратимым. «Вернулся». Он ждал этого двадцать дней. Двадцать дней с тех пор, как серая фигурка на серой лошади исчезла за поворотом Восточной улицы. Двадцать дней он запрещал себе надеяться. Двадцать дней он повторял, как мантру: «Я его отпустил. Я его отпустил. Я дал ему свободу. Это единственное, что я мог сделать. Это единственное, что было правильно». Он верил в это — или заставлял себя верить. Он работал, подписывал указы, вёл переговоры, восстанавливал страну, и всё это время где-то на краю сознания теплилась мысль: «Он жив. Я чувствую его. Он где-то есть. Этого достаточно». И вот теперь — «вернулся». — Где он? — спросил Ростислав, и его голос прозвучал хрипло, чуждо, как будто он сам не говорил несколько дней. — В восточном крыле. В своих покоях. Сказал, что будет ждать. Ростислав встал. Кресло откатилось назад и ударилось о стену. Он пересёк кабинет, распахнул дверь и пошёл по коридору — не бежал, но шёл быстро, слишком быстро для человека, который не спал двое суток. Мысли неслись в голове, обгоняя друг друга, сталкиваясь, разбиваясь. «Почему он вернулся? Я дал ему свободу. Я дал ему деньги, документы, лошадь. Я обещал не трогать его. Я сдержал слово. Я не вышел попрощаться — я знал, что это будет ещё одна цепь, ещё одна нить, за которую он будет держаться против воли. Я сделал всё, чтобы он был свободен. Почему он вернулся?» Он миновал галерею — ту самую, где всё началось. За окнами темнело. В коридорах горели редкие лампы, и тени метались по стенам, как испуганные птицы. «Он хочет отомстить. Больше нечему. Он вернулся, чтобы посмотреть мне в глаза и сказать: „Ты меня сломал, ты меня уничтожил, и теперь я буду жить рядом с тобой — и ты каждый день будешь видеть, во что меня превратил“. Это его месть. Не убить меня. Заставить меня смотреть». Он остановился у дверей восточного крыла. Сердце колотилось где-то в горле. Он положил ладонь на ручку и замер. «А если не месть? Если что-то другое? Если ему плохо? Если он болен? Если свобода оказалась не тем, что он искал?» Он толкнул дверь. Элокс стоял у окна. Та же поза, что и тогда, в первый вечер. Та же прямая спина. Те же распущенные волосы — только теперь они были собраны в низкий хвост, и от этого лицо казалось ещё бледнее, ещё острее. Он обернулся, когда дверь открылась, и Ростислав увидел его глаза. Серые. Прозрачные. Живые. Но под ними залегли тёмные круги, а скулы заострились так, что кожа, казалось, вот-вот порвётся. — Ты вернулся, — сказал Ростислав. Его голос дрогнул на первом слове. — Да, — ответил Элокс. — Я не мог иначе. Ростислав сделал шаг вперёд — и тут же остановился. Он помнил. Помнил ужас в этих глазах после пробуждения. Помнил, как Элокс вздрогнул, когда он попытался подойти ближе. Помнил и дал себе слово: никогда больше. Никогда без разрешения. Никогда без спроса. — Что случилось? — спросил он. — Ты болен? Ты выглядишь... — Я знаю, как я выгляжу. Я не болен. Я незавершён. Ты оставил меня на полпути, Ростислав. Я не бета. Я не омега. Я — ничто. Моё тело горит, мои гормоны рвут меня на части. Я пытался жить без тебя. Честно пытался. Но у меня не получилось. Слова падали медленно, тяжело, как камни в воду. Ростислав слушал — и чувствовал, как внутри что-то разливается. Не радость. Не торжество. Что-то другое. Что-то густое и сладкое, как мёд, который остывает слишком быстро. Сначала — тепло. «Он вернулся. Он здесь. Он стоит передо мной и говорит, что не может без меня». А потом — тупая, ноющая боль. Потому что мёд остыл. Потому что «не может без меня» — это не любовь. Это биология. Это ловушка, в которую он сам его загнал. Это его вина. — Я не прошу прощения, — продолжал Элокс. — Я не прошу любви. Я прошу только одного: закончи то, что начал. Сделай меня омегой. Полностью. Я не хочу этого. Я ненавижу тебя за это. Но у меня нет другого пути. «Закончить начатое». Слова расплылись внутри, как тот самый мёд. Сладко — потому что он снова будет рядом с ним. Сладко — потому что его тело снова будет отзываться на его прикосновения. Сладко — потому что он завершит то, ради чего всё это затеял. И тут же — горечь. Холод. Боль. Потому что Элокс стоит перед ним и говорит: «Я ненавижу тебя». Потому что он просит не о любви, а о необходимости. Потому что он вернулся не потому, что хотел, — а потому, что у него не было выбора. «Он хочет, чтобы я страдал, — подумал Ростислав, и эта мысль была острой, как осколок стекла. — Он знает, что я люблю его. Знает, что я мечтал о нём шесть лет. Знает, что я готов был разрушить мир, лишь бы он был моим. И теперь он стоит передо мной и говорит: „Сделай меня омегой, но знай — я никогда тебя не прощу“. Это его месть. Не убить. Не сбежать. А заставить меня жить с этим. Каждый день. Каждую ночь. Видеть его рядом и знать, что он ненавидит меня. Чувствовать его запах и знать, что это — результат насилия. Любить его и знать, что моя любовь — это проклятие». Он закрыл глаза. Выдохнул. Открыл снова. — Ты уверен? — спросил он, и его голос прозвучал глухо. — Если мы начнём — обратной дороги не будет. Ты станешь омегой. Полностью. С течками. С зависимостью. Со всем, что это означает. Ты понимаешь? — Понимаю. Я думал об этом каждый день на юге. И я всё равно вернулся. Потому что другого выхода нет. Потому что ты загнал меня в ловушку, из которой можно выйти только одним способом. Так вытащи меня из неё. «Вытащи меня из неё». Он просит о помощи. Он, наследный принц, гордый, несломленный — просит о помощи. У своего мучителя. У своего палача. У человека, который сломал ему жизнь. И Ростислав смотрит на него — на дрожащие руки, на испарину на лбу, на расширенные зрачки, — и понимает: это не месть. Это отчаяние. Элокс не хочет заставить его страдать. Элокс просто хочет выжить. И от этого ещё больнее. — Я не буду тебя торопить, — сказал Ростислав. — Я не сделаю ничего против твоей воли. Если ты скажешь «нет» в любой момент — я остановлюсь. — Я знаю, — ответил Элокс. — Поэтому я здесь. Потому что ты изменился. Потому что тогда, после пробуждения, ты не прикоснулся ко мне. Потому что ты отпустил меня. Если бы ты этого не сделал — я бы лучше умер на юге, чем вернулся. Но ты сдержал слово. И я... я попробую. Не простить. Но — принять. Ростислав подошёл ближе. Медленно, очень медленно, как подходят к раненому зверю. Протянул руку и коснулся щеки Элокса. Кожа была горячей — неестественно горячей, как при лихорадке. Принц вздрогнул, но не отстранился. Более того — он чуть повернул голову, прижимаясь щекой к ладони Ростислава. Это движение было едва заметным, почти случайным. Но Ростислав почувствовал его. Почувствовал — и внутри что-то треснуло. Не сломалось. Именно треснуло — как старая стена, на которой появилась первая трещина. «Он не отстранился. Он прижался. Он сам. Впервые за всё время — сам». Мёд снова разлился внутри — тёплый, густой, сладкий. А потом остыл. И оставил тупую, ноющую боль под грудиной. Потому что это не любовь. Это зависимость. Это нужда. Это тело, которое требует завершения, и разум, который не может сопротивляться. — Тогда начнём, — сказал Ростислав. — Завтра. — Завтра, — повторил Элокс. Ростислав убрал руку. Отступил на шаг. Он боялся, что если простоит так ещё немного, то не сможет уйти. Слишком много всего было в этом прикосновении. Слишком много месяцев. Слишком много боли. — Я прикажу, чтобы тебе принесли ужин, — сказал он. — Горячую воду. Чистое бельё. Ты должен поесть и выспаться. Завтра... завтра будет трудный день. — Я знаю, — сказал Элокс. — Я готов. «Нет, — подумал Ростислав, выходя в коридор и прикрывая за собой дверь. — Ты не готов. Ты думаешь, что готов. Но ты не знаешь, через что тебе придётся пройти. А я знаю. И я проведу тебя через это. Не потому, что я хочу. А потому, что ты попросил. Потому, что я должен. Потому, что я люблю тебя — и эта любовь, какой бы страшной она ни была, — единственное, что у меня есть». Он прислонился спиной к холодной стене коридора и закрыл глаза. Внутри всё ещё остывал мёд — сладкий, густой, обжигающий. Сладко — потому что Элокс вернулся. Горько — потому что он вернулся не по любви. Больно — потому что завтра всё начнётся снова. «Я его отпустил, — подумал Ростислав. — Я дал ему свободу. А он вернулся. Не ради меня. Не ради мести. Ради того, чтобы выжить. И я помогу ему. Даже если это разобьёт мне сердце. Даже если он никогда меня не простит. Даже если каждую ночь я буду лежать рядом с ним и знать, что он ненавидит меня». Он открыл глаза. Оттолкнулся от стены. И пошёл по коридору — туда, где его ждали бумаги, указы, донесения. Туда, где его ждала страна, которую он обещал восстановить. Туда, где его ждала жизнь — странная, страшная, полная боли и надежды. Завтра всё начнётся. А сегодня — тишина. Сегодня — последняя ночь перед последней главой.