Ложь, которую мы любили.

Реджина не стала дожидаться следующего дня. Она покинула праздник с ледяным спокойствием, от которого у швейцаров пробегал мороз по коже. Вернувшись в офис, она не стала созывать собрания. Её ярость была холодной и хирургически точной. Она лично, с каменным лицом, подписала приказы об увольнении. Сначала — Эмме. Затем — Зелине. Подруге она отправила короткое, безэмоциональное сообщение: «Ты уволена. Не смей переступать порог этого офиса, иначе я приму меры». И заблокировала её номер. Вернувшись в свой огромный, пустой особняк, Реджина прошла в спальню и рухнула на кровать. И только здесь, в звенящей тишине своей ледяной спальни, её маска дала трещину. Она лежала, свернувшись калачиком, и впервые за долгие годы не сдерживала своих эмоций. Тишину пронзали глухие, надрывные рыдания, которые она не могла и не хотела сдерживать. Сегодня она потеряла сразу двоих. С одной стороны — предательницу. Лучшую подругу, чьё лицо она видела каждый день, не подозревая о гнилом нутре. С другой — секретаршу. Девушку, к которой зародились чувства. Чувства, которых Реджина не испытывала очень давно. Или, возможно, никогда. Чувства, которые оказались построены на лжи. Она понимала, что сейчас ей придётся собирать себя по кусочкам. Складывать этот проклятый пазл своего мира заново, один фрагмент за другим. И самое страшное — пытаться жить дальше с мыслью о том, как всё могло бы быть иначе. Телефон на прикроватной тумбочке зажужжал, вибрируя по гладкой поверхности дерева, словно раненое насекомое. Реджина, чьи глаза были красными и опухшими от слёз, медленно протянула руку. Она знала, кто это. На экране высветилось имя: Эмма Свон. Одно за другим, словно удары в самое сердце, стали прилетать сообщения. «Реджина, пожалуйста, давай поговорим». Она сглотнула ком в горле. Хотелось заблокировать номер. Смахнуть, удалить, заставить этот проклятый телефон замолчать навсегда. Но пальцы не слушались. Что-то не давало ей этого сделать. Какая-то глупая, предательская часть её души всё ещё надеялась. «Я знаю, что ты злишься, и ты имеешь на это полное право». Слёзы снова обожгли глаза, и одна из них скатилась по щеке, капнув на экран телефона. Реджина смахнула её тыльной стороной ладони. «Но то, что я чувствую к тебе — это не ложь. Это всё настоящее». Реджина издала горький смешок, который больше походил на всхлип. «Настоящее»? И это настоящее было построено на фундаменте из лжи и шантажа. Она смотрела на светящийся экран, и её палец завис над кнопкой блокировки. Она хотела нажать. Она должна была нажать. Но вместо этого она просто отложила телефон в сторону, экраном вниз, как будто это могло заставить сообщения исчезнуть. Она не могла заставить себя заблокировать Эмму, но и читать её мольбы было невыносимо. «Ответь мне. Хоть что-нибудь». Телефон снова зажужжал, и этот звук эхом отозвался в пустой комнате, разбиваясь о тишину вместе с остатками её самообладания. *** Три дня. Три дня гробовой тишины, которая была громче любого крика. Эмма сидела в своей квартире, окружённая коробками с вещами из офиса, которые Реджина приказала ей забрать. Цветы давно завяли, еда в холодильнике испортилась, а от надежды остался лишь горький привкус во рту. Она проиграла. Но на исходе третьего дня что-то внутри неё щёлкнуло. Страх и чувство вины сменились холодной, упрямой решимостью. Она не могла потерять Реджину вот так — из-за лжи, которая была в прошлом, и правды, которая ранила в настоящем. Если для того, чтобы всё исправить, нужно было начать с самого низа - она была готова. «Я вернусь», - прошептала она своему отражению в зеркале, поправляя белую блузку. *** Тем временем, в своём особняке Реджина Миллс лежала на скомканных простынях в совершенно тёмной спальне. Телефон, который она так и не заблокировала, лежал рядом. Он больше не вибрировал. Пустота внутри неё была абсолютной. Она потеряла подругу и... ту единственную, кто заставлял её чувствовать себя живой. Боль от предательства Зелины смешалась с ноющей тоской по Эмме, и этот коктейль был невыносим. Внизу раздался звонок в дверь. Резкий, требовательный. Реджина даже не пошевелилась. Кто-то, кому от неё что-то нужно. Она не хотела никого видеть. Но звонок повторился. А затем ещё раз. С глухим стоном она заставила себя встать, накинула шёлковый халат и спустилась вниз. Она распахнула дверь, готовая обрушить весь свой гнев на непрошеного гостя. На пороге стояла Эмма Свон. Она выглядела иначе. Не как её сломленная помощница и не как дерзкая шантажистка. Она выглядела собранной. Решительной. - Что тебе нужно? - голос Реджины был хриплым от слёз и холода. - Работу, - просто ответила Эмма, глядя ей прямо в глаза. В её взгляде не было мольбы. Только сталь. - Я пришла на собеседование на должность твоего ассистента. Реджина опешила. Она ожидала чего угодно: извинений, криков, новых попыток шантажа. Но не этого. Не такой наглой, прямой уверенности. - Ты... ты смеешься надо мной? - прошипела Реджина, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была желанной, она помогала не чувствовать другого. - Нет, - Эмма покачала головой и сделала шаг вперёд, заставляя Реджину отступить на шаг назад, в полумрак прихожей. - Я даю тебе выбор, Реджина. Ты можешь захлопнуть эту дверь прямо сейчас. Вычеркнуть меня навсегда. Или... ты можешь дать мне шанс всё исправить. С самого начала. Они стояли в тишине особняка, глядя друг на друга. Реджина — королева своего разрушенного королевства, и Эмма — чужачка, посмевшая просить аудиенции. Реджина долго молчала. Она изучала лицо Эммы, ища подвох. Но видела лишь отчаянную искренность. - Ты хоть понимаешь... - начала Реджина тихо, её голос дрожал от едва сдерживаемых эмоций, - ...что я могу уничтожить тебя одним щелчком пальцев? - Понимаю, - кивнула Эмма. - Но ты не станешь. Реджина усмехнулась. Горько и безрадостно. - Ты слишком самоуверенна. - А ты слишком одинока сейчас, чтобы отказывать мне. Слова повисли в воздухе как приговор и как обещание одновременно. Реджина медленно подняла на неё взгляд. В её глазах всё ещё плескалась боль, но теперь к ней примешивалось что-то ещё... проблеск интереса? Вызов? Она ничего не ответила. Просто резко развернулась и пошла вверх по лестнице к своему кабинету, бросив через плечо одно-единственное слово: - Заходи. Это не было прощением. Это было перемирием. И для них обеих это было началом чего-то совершенно нового.