Мы так не договаривались

Проснулись они от солнца — оно било прямо в окно. Штора не спасала. Он заворочался первым, потянулся, и она тут же прижалась к нему — тёплая, сонная, ещё не до конца проснувшаяся. Её волосы щекотали ему шею. Он провёл ладонью по изгибу её талии, и она выдохнула куда-то в его грудь. — Ещё рано, — пробормотала она. — Уже светло. — Значит, шторы плохие. Он усмехнулся и перекатился на бок, увлекая её за собой. Она оказалась под ним — всё такая же тёплая, с припухшими со сна губами и волосами, разметавшимися по подушке. Он наклонился и поцеловал её — медленно, не спеша. Она ответила так же. Никакой спешки. Только утро, солнце и их тела, которые уже знали друг друга, но каждый раз узнавали заново. Он целовал её — под ухом, где кожа была особенно нежной, потом ниже, по горлу, до ложбинки между грудей. Она дышала чаще, её ладони скользили по его спине. Когда он вошёл в неё, она выдохнула — долгий, прерывистый выдох, и её колени сжали его бёдра. Двигались они медленно, лениво. Солнце ползло по стене. Пылинки танцевали в его лучах. Она выгнулась — без крика, только дыхание сбилось. Он смотрел на неё — на влажные губы, на выступившую на лбу испарину, на то, как пульс бьётся в ямке у горла. И позволил себе тоже — уткнувшись лицом в её волосы. Потом они лежали, всё ещё переплетённые. Его ладонь покоилась на её животе — тёплая, тяжёлая. Она перебирала его волосы — медленно, задумчиво. За окном кричали птицы. Солнце заливало комнату. И в этом золотистом свете, в этой тишине, в тепле её тела он вдруг сказал — не подумав, не успев остановить себя: — Почему мы не можем просыпаться так каждое утро? Её пальцы замерли. Ладонь, только что гладившая его голову, легла на подушку. — Ты сам знаешь, почему, — сказала она. Голос прозвучал тихо, без злости. Он приподнялся на локте. — Нет. Не знаю. Правда, не знаю. — Он смотрел на неё, пытаясь поймать взгляд. — Нам хорошо вместе. В постели — да. Но не только. Ты же сама вчера... ты сама сказала остаться. Ты спишь рядом. Тебе не всё равно. — Я не говорила, что мне всё равно. — Тогда почему? Она села, придерживая простыню. Посмотрела на него — долгим, спокойным взглядом, в котором не было ни гнева, ни нежности. Что-то, что он не мог разобрать. — Потому что мы так договаривались, — сказала она. — И потому что по-другому я не могу. Ты знаешь это. — Я знаю, что ты говорила. Но я не знаю, почему это всё ещё правда. — А это правда. — Она встала, подошла к окну. Голос ровный. — И если ты не можешь с этим быть, то... — То что? — Он сел на кровати. — То не надо было оставаться на ночь. Тишина. Он смотрел на неё. Она смотрела в окно. Солнце заливало её волосы, и они казались почти белыми. Он хотел что-то сказать — и не мог. Всё, что приходило в голову, было либо слишком много, либо слишком мало. — Я не хочу терять это, — сказал он наконец. — То, что есть. Даже если это всё, что ты можешь дать. Она обернулась. В её глазах что-то мелькнуло — быстро, почти неуловимо. Но она ничего не сказала. — Одевайся, — повторила она. — Пожалуйста. Он оделся молча. Медленно. Натянул сапоги, застегнул ремень. Она стояла у окна, скрестив руки, и смотрела на улицу. Он вышел, не сказав ни слова. Дверь закрылась за ним — тихо, без стука. Во дворе кудахтали куры. Солнце светило. День начинался. А внутри у него всё оборвалось.