Как стать мамой за восемнадцать дней (и остаться папой)

День шестнадцатый, вечер. 19:47. Поместье Аккерманов

      После кухни Эрен уложил детей спать сам. Отказался от помощи няни, к удивлению Фреи, и провел с Аланом и Малией почти час — читал им сказку про храброго кролика (выбрал ту, где герой побеждает зло не силой, а умом), пел колыбельную тихим, почти настоящим голосом. Малия уснула первой, вцепившись ему в палец. Алан дольше сопротивлялся, слушал, как бьется сердце "мамы" — слишком громко, слишком сильно для женщины.       — Мам, а почему у тебя сердце так стучит? — спросил он сонно, прижимаясь щекой к груди Эрена.       Эрен на секунду растерялся.       — Потому что я очень тебя люблю, — ответил он тихо.       Алан улыбнулся и закрыл глаза.       Эрен сидел еще десять минут, боясь пошевелиться. Детское дыхание было теплым, ровным, беззащитным. В голове крутилось одно и то же: Хао тоже так дышал. До аварии.       Он осторожно вытащил палец, поправил одеяло, поцеловал обоих в макушки (маленькие, пахнущие молоком и детским шампунем) и вышел в коридор с мокрыми глазами.       В коридоре его ждала Ханджи.       — Ты плачешь? — спросила она шёпотом.       — Нет. Аллергия.       — На детей?       — На всё.       Она не стала давить, только сунула ему в руки влажную салфетку.       — Вытри лицо. Леви вернулся. Он в гостиной, пьет чай. Сказал, хочет с тобой поговорить. Наедине.       Эрен вытер щеки, глубоко вздохнул, поправил платье.       — О чём?       — Не знаю. Но он мрачный. Осторожнее.

Гостиная. 20:15

      Леви сидел в кресле, том самом, где днём Эрен читал книгу. Но сейчас кресло казалось другим — под ним, под его напряжённой, несгибаемой фигурой. В руке — чашка с чаем (без снотворного — Ханджи не успела добавить). На столике перед ним лежал какой-то конверт.       Он не поднял головы, когда Эрен вошёл.       — Сядь, — сказал Леви, указывая на диван напротив.       Эрен сел. Сложил руки на коленях — как женщина. Скрестил лодыжки — тоже как женщина. Спина прямая, плечи чуть назад, голова слегка набок. Он репетировал эту позу сотни раз перед зеркалом.       — Ты сегодня много времени провела с детьми, — начал Леви, отставляя чашку.       — Да, — тихо ответил Эрен.       — Фрея сказала, ты сама уложила их спать.       Эрен кивнул. Сердце заколотилось быстрее.       — Ты редко это делаешь, — Леви поднял глаза. Серые, холодные, пронзительные. — Раньше ты говорила, что устаёшь к вечеру и не хочешь с ними возиться.       Эрен проглотил комок.       — Я скучала по ним. Пока тебя не было.       Леви молчал. Смотрел. Изучал.       — Ты изменилась, — сказал он наконец.       — В каком смысле?       — Не знаю. Ты стала… тише. Раньше ты много говорила. Жаловалась. Просила внимания. А сейчас — сидишь молча, читаешь книги, играешь с детьми. Даже Ханджи заметила.       Эрен похолодел. Ханджи заметила? Значит, перестарался. Надо было продолжать играть капризную Рику, а не превращаться в идеальную мать.       — Болезнь меняет взгляды, — выдавил он. — Когда лежишь с температурой, думаешь о важном.       — О важном? — Леви прищурился. — И что же важного ты поняла?       Эрен посмотрел ему в глаза. И впервые за шестнадцать дней сказал не ложь, но и не правду. Сказал то, что чувствовал.       — Что я недостаточно ценила то, что имею. Тебя. Детей. Этот дом. Всё.       Леви долго молчал. Потом встал, подошёл к дивану, сел рядом. Эрен вжался в подушки, но не отодвинулся — Ханджи предупреждала: нельзя показывать страх.       — Рика, — Леви взял его за подбородок, повернул лицо к себе. — Ты меня пугаешь.       — Почему?       — Потому что ты говоришь как человек, который собирается уйти. Или который уже ушёл, а вместо него сидит кто-то другой.       Эрен замер. Воздух в комнате стал плотным, как вода.       — Я никуда не собираюсь уходить, — прошептал он.       — Докажи, — тихо сказал Леви.       — Как?       — Поцелуй меня.       Внутри Эрена всё оборвалось. Он смотрел на лицо Аккермана — близко, слишком близко. Видел морщинки у глаз, шрам над бровью, родинку на скуле. Чувствовал запах кожи — металл, пот, усталость.       — У меня горло болит, — попытался он.       — Губы не болят.       Леви ждал. Не отводил взгляда.       Эрен медленно наклонился вперёд. Его сердце стучало как сумасшедшее. Он знал, что через секунду, если коснётся губ Леви, всё может рухнуть. Аккерман поймёт. Почувствует. Узнает.       Но если он откажется — это будет ещё подозрительнее.       Он зажмурился и поцеловал Леви.       Коротко. Легко. В уголок губ — так, как, по его мнению, целует жена мужа при детях. Не страстно, не требовательно. Почти по-дружески.       Леви не ответил. Просто сидел, закрыв глаза, и позволял себя целовать.       Когда Эрен отстранился, Леви открыл глаза.       — Ты пахнешь иначе, — сказал он.       — Новые духи.       — Нет. Не духи. Ты пахнешь… по-другому. Кожей. Потом. Мужским потом.       Эрен побледнел. Леви взял его руку, поднёс к носу, вдохнул.       — Эти руки пахнут не так, как раньше. Раньше они пахли кремом и цветами. А сейчас — мылом и… чем-то ещё.       — Я помогала на кухне, — нашёлся Эрен. — Резала яблоки детям.       Леви отпустил его руку, но продолжал смотреть.       — Ложись спать, — сказал он наконец. — Я приду позже.       Эрен кивнул, поднялся и вышел из гостиной, стараясь идти ровно, не бежать. Только за дверью он выдохнул и прислонился к стене.       — Ты как? — тут же выскочила Ханджи из-за угла.       — Он почти понял, — прошептал Эрен. — Он почуял мой запах. Он сказал, что я пахну мужским потом.       Ханджи схватила его за руку, потащила в спальню.       — Завтра же куплю тебе Рикины духи. Те самые, которыми она пользовалась. И мыло. И крем. А сегодня — душ. Три раза. С её гелем.       — А если он снова захочет поцеловать?       Ханджи остановилась, посмотрела на него.       — Тогда поцелуй его как женщина. Страстно. Открыто. Не бойся. Ты — Рика. Рика любит Леви. Рика хочет Леви. Ты должен это изобразить.       — Я не могу изобразить желание к мужчине, — прошептал Эрен. — Я не гей.       — А сейчас ты актёр, — жёстко сказала Ханджи. — Лучший актёр в мире, потому что на кону твоя жизнь и деньги для брата. Забудь, кто ты. Помни только роль.       Она открыла дверь спальни и втолкнула его внутрь.       Эрен стоял посреди комнаты, глядя на огромную кровать. На подушке всё ещё лежал пластырь, который Малия прилепила ему на голову. Он взял его, посмотрел на детский рисунок — улыбающееся солнце.       — Ради Хао, — прошептал он. — Ради Хао.       И пошёл в душ. Три раза. С Рикиным гелем. До красноты.       А через час, когда Леви вошёл в спальню, Эрен уже лежал на боку, изображая сон. Волосы влажные, пахнущие цветами и ванилью. Кожа натёртая, розовая. Губы сжаты.       Леви разделся, лёг рядом, не касаясь.       — Рика, — позвал он.       Тишина.       — Я знаю, что ты не спишь.       Эрен молчал.       — Ладно, — Леви отвернулся к стене. — Спокойной ночи.       Эрен лежал с открытыми глазами до двух часов ночи, слушая дыхание Леви. Когда оно стало ровным, он тихо перевернулся на спину и уставился в потолок.       — Ты даже не представляешь, как я хочу домой, — прошептал он в темноту. — Не в этот дом. В свой. Где я — просто я.       Ответа не было. Только где-то внизу тихо плакала Малия, но няня уже бежала к ней по коридору, шлёпая тапками.       А Эрен закрыл глаза и представил, что он — не Рика. Не женщина. Не обманщик. А просто старший брат, который вернулся в пустую квартиру, сел на продавленный диван и ждёт звонка из больницы.       Но вместо звонка пришло уведомление от Ханджи: «Завтра в 10 у тебя урок пластики. Потом обед с Леви. Потом визит свекрови — мать Аккермана приезжает. Кошмар, короче. Готовься. У тебя есть 12 часов.»       Эрен выключил экран. Закрыл глаза. И почти беззвучно, одними губами, повторил:       — Ради Хао. Ради Хао. Ради Хао.       Молитва, которая уже не помогала.