Как стать мамой за восемнадцать дней (и остаться папой)

День двадцать второй. 07:15. Поместье. Спальня

      Леви проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок. Чужое дыхание — тёплое, с запахом вчерашнего вина и дешёвых духов. Он открыл глаза, не двигаясь, и понял: Рика вернулась. Настоящая.       Она спала на его подушке, раскинувшись звёздочкой, заняв две трети кровати. Загорелая рука свешивалась с края, волосы разметались по всему изголовью. Во сне она выглядела почти безобидной — красивой, молодой, беззащитной. Леви знал, что это обманчивое впечатление.       Он осторожно выбрался из постели, не разбудив её. Оделся в ванной, не зажигая света. Спустился на первый этаж.       На кухне уже была Ханджи — пила кофе маленькими глотками, глядя в стену. Увидев Леви, она вздрогнула.       — Ты знал? — спросила она тихо.       — Что именно? — Леви сел напротив, взял её чашку и сделал глоток.       — Что она вернулась.       — Домработница сказала вчера вечером. Я был в кабинете. Не вышел.       Ханджи опустила глаза.       — Ты злишься?       — Не на тебя. — Леви поставил чашку, посмотрел на свои руки. — На неё. За то, что бросила детей. За то, что врала. За то, что… — он замолчал, подбирая слова. — За то, что вместо неё был кто-то другой. И этот кто-то был лучше.       Ханджи замерла.       — Ты знаешь.       Не вопрос. Утверждение.       — Я не знаю, кто это был. Но это был не ты. Не Моблит. Не человек из прислуги. — Леви поднял глаза — серые, усталые, но острые. — Он играл с детьми так, будто любил их. Он решил мою задачу так, будто учился на логиста. Он спал рядом со мной и не прикасался, хотя мог. Кто он, Ханджи?       — Ты убьёшь его, если я скажу?       — Я не убиваю без причины.       — Тогда я не скажу. Потому что причина есть. И она — ты. Если ты узнаешь правду, ты захочешь его найти. А если найдёшь — не сможешь его отпустить. Ни как врага, ни как… — она запнулась.       — Как кого?       — Как друга. Или больше.       Тишина повисла над кухней, тяжёлая, как мокрое одеяло.       Леви встал.       — Сегодня я уезжаю на неделю. Миссия. Скажи Рике… — он помолчал. — Скажи ей, чтобы не уезжала. Иначе в следующий раз я сам за ней приду.       Он вышел, не допив кофе. Ханджи смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри разрастается холодная, липкая пустота.

09:30. Больница. Палата Хао

      Эрен сидел на краю больничной койки, держал брата за руку и смотрел, как тот спит. Хао вышел из комы два дня назад, но сил почти не было — бледный, худой, с капельницей в вене. Веки дрожали, губы шевелились — наверное, видел сон.       В палату тихо вошёл Моблит, положил на тумбочку пакет с фруктами.       — Как он?       — Лучше, — Эрен не обернулся. — Вчера съел полбанки детского пюре. Сказал, что противно, но надо.       — А ты как?       — Жив.       Моблит сел на стул у двери.       — Леви уехал на неделю. Ханджи сказала, он догадался. Не про тебя конкретно, но про то, что Рику заменяли.       Эрен медленно повернул голову.       — И?       — И ничего. Он уехал. Рика осталась. Дети… дети пока не знают, как относиться к настоящей матери. Алан вчера назвал её «тётей». Она расплакалась.       Эрен отвернулся к окну.       — Мне жаль её, — сказал он тихо. — Как бы странно это ни звучало.       — Тебе жаль женщину, которая бросила детей на три недели ради вечеринок?       — Мне жаль человека, который понял, что его собственные дети любят чужого мужчину больше, чем его. Это страшно. Я бы не хотел оказаться на её месте.       Моблит помолчал.       — Деньги за твою работу переведены. Полностью. Лечения Хао хватит на полгода. Дальше — посмотрим.       — Спасибо.       — Не благодари. Ты рисковал жизнью. Ты заслужил.       Эрен кивнул. Снова посмотрел на Хао.       — Знаешь, он проснулся и первое, что спросил: «Ты был на задании? Ты пахнешь чужими духами». Пришлось врать, что я работал в цветочном магазине.       Моблит усмехнулся.       — А ты хороший врун.       — Пришлось научиться.       Они замолчали. В коридоре загремела тележка медсестры. Кто-то плакал — наверное, на первом этаже, у реанимации. Эрен сжал руку брата.       — Моблит.       — Да?       — Если Леви узнает и захочет меня увидеть… не прячь меня. Я устал бегать.       — Ты уверен?       — Нет. Но это правильнее, чем сидеть в кустах и ждать, когда он уедет навсегда.       Моблит посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.       — Я передам Ханджи.       Он вышел. Эрен остался один с братом и своими мыслями.       В голове крутилось одно и то же: лицо Леви во сне — уставшее, беззащитное, почти красивое. И плечо, к которому он прижимался ночью, изображая жену. И тепло чужого тела, которое он запомнил вопреки логике, вопреки здравому смыслу, вопреки всему.       «Ты сходишь с ума», — сказал он себе. — «Ты мужчина. Он мужчина. И он тебя убьёт, если узнает».       Но сердце не слушалось.

День двадцать третий. 20:15. Поместье. Гостиная

      Рика сидела на диване, обняв колени, и смотрела телевизор — не включая звук. Дети спали наверху. Фрея получила выходной. Ханджи уехала в город. Дом был пустым, холодным, чужим.       Она чувствовала себя призраком.       Вошёл Леви. На день раньше. Рика подскочила, выключила телевизор.       — Ты вернулся… я не ждала.       — Вижу.       Он сел в кресло напротив, не снимая куртки. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.       — Алан назвал меня «папа», когда я зашёл. Не «ты», не «Леви». «Папа». Он никогда так не говорил раньше.       — Он скучал.       — Он скучал по той, кого здесь не было. По той, кто играл с ним в замок и читал сказки. — Леви наклонился вперёд. — Где ты была, Рика?       Она отвела глаза.       — Отдыхала.       — Три недели?       — Три недели.       — С кем?       — С подругами.       — Врёшь.       Рика подняла голову. Глаза её блестели — от слёз или от злости, Леви не понял.       — А какая разница? Ты меня не любишь. Ты никогда не любил. Я была для тебя… мебелью. Красивой мебелью, которая рожает детей и сидит дома. А я хотела жить. Понимаешь? Жить!       — Жить — это не значит бросать детей на три недели без звонка. Жить — это не значит тратить мои деньги на мужиков, с которыми ты фоткалась на пляже. — Леви вытащил из кармана телефон, показал фото — Рика в бикини, обнимает двух парней. — Ты думала, я не узнаю? У меня есть люди. Они видят всё.       Рика побледнела.       — Откуда…       — Неважно. — Леви убрал телефон. — Важно другое. Ты вернулась. Дети тебя боятся. Я не знаю, с кем ты спала и спала ли вообще. Мне всё равно. Но если ты ещё раз уедешь без предупреждения… я подам на развод. И заберу детей.       — Ты не можешь.       — Могу. И у меня есть доказательства твоей неспособности быть матерью.       Рика закрыла лицо руками, заплакала — громко, надрывно, некрасиво.       — Прости, — прошептала она. — Прости, я дура. Я исправлюсь. Я буду играть с ними. Я буду сидеть дома. Только не забирай детей, пожалуйста…       Леви смотрел на неё без жалости.       — Я даю тебе месяц. Если я увижу, что ты изменилась — останешься. Если нет — уйдёшь. Сама. С деньгами, но без семьи.       Он встал и вышел.       Рика осталась на диване — одна, в пустой комнате, с тушью, размазанной по щекам, и чувством, что жизнь, которую она строила десять лет, рушится за одну ночь.       А где-то в городе, в маленькой больничной палате, Эрен чистил яблоко для брата и не знал, что через несколько дней его тихой жизни придёт конец. Потому что Леви не умел отпускать. Он умел только искать, находить и требовать ответы.       И он уже знал, с чего начать поиски.