Как стать мамой за восемнадцать дней (и остаться папой)

День двадцать шестой. 08:15. Больница. Палата Хао

      Эрен не спал всю ночь. Сидел на подоконнике, смотрел, как город просыпается: сначала редкие машины, потом поток, потом серое утро, разбавленное жёлтым светом фар. Телефон он не включал. Боялся. Знал, что там будет ещё одно сообщение — или звонок. Или ничего, что страшнее всего.       Хао проснулся в восемь, как по будильнику. Посмотрел на брата мутными глазами, прищурился.       — Ты всё ещё здесь. Не ушёл.       — Я здесь, — ответил Эрен, не оборачиваясь.       — Что-то случилось. Ты так сидишь только когда случилось.       — Ничего не случилось.       — Врёшь.       Эрен повернулся. Хао смотрел на него с кровати — худой, бледный, но глаза уже живые, цепкие, как у матери. Младший брат всегда чувствовал ложь за версту. Даже когда был в коме, Эрену казалось, что Хао знает. Чувствует. Осуждает.       — Я встретил человека, — сказал Эрен тихо. — Очень опасного. Он хочет поговорить.       — О чём?       — О том, что я сделал, пока ты был без сознания.       Хао помолчал. Потом осторожно, стараясь не задеть трубки, приподнялся на подушках.       — Ты кого-то убил?       — Нет.       — Украл?       — Нет.       — Тогда что такого ты сделал, что какой-то опасный человек хочет с тобой поговорить?       Эрен посмотрел на свои руки. Длинные пальцы, чистая кожа — ни колец, ни царапин. Руки, которые обнимали чужих детей. Руки, которые гладили чужое одеяло. Руки, которые притворялись женскими восемнадцать дней.       — Я притворялся женщиной, — сказал он. — Богатой, замужней. Спал в её постели. Играл с её детьми. Решал задачи её мужа. А потом она вернулась. А я ушёл. Но муж… он понял. И теперь хочет знать, кто я.       Хао молчал долго. Очень долго. Потом закрыл глаза и выдохнул.       — Ты идиот, — сказал он спокойно.       — Знаю.       — Самый большой идиот, которого я знаю.       — Знаю.       — Но ты сделал это ради меня. Чтобы оплатить моё лечение.       Эрен не ответил. Хао открыл глаза, посмотрел на брата — и вдруг улыбнулся. Криво, по-мальчишески, как умел только он.       — Тогда я тоже идиот. Потому что если бы не я, ты бы не вляпался в эту историю.       — Не смей так говорить, — резко сказал Эрен. — Ты не виноват. Я сам выбрал.             — И я сам выбрал переходить дорогу в неположенном месте, — парировал Хао. — Мы оба идиоты. Семейное. Что теперь будешь делать?       — Не знаю. Ждать.       — Чего?       — Когда он придёт.

11:00. Больница. Коридор

      Он пришёл раньше, чем Эрен ожидал.       Леви Аккерман шёл по больничному коридору, как по полю боя — бесшумно, хищно, не глядя по сторонам. Сестры в белых халатах прижимались к стенам, сторож у входа поправил фуражку и вытянулся по струнке. Даже цветы в горшках, казалось, съёжились.       Он остановился у палаты № 17. Посмотрел на табличку с фамилией «Йегер». Постучал.       — Войдите, — раздалось изнутри.       Леви толкнул дверь и вошёл.       В палате было тесно. Кровать, тумбочка, стул, подоконник. На кровати — бледный парень с капельницей. На стуле — Эрен. Тот самый, что стоял на крыльце вчера. Тот самый, кто восемнадцать ночей лежал с ним в одной постели.       Леви закрыл дверь, оперся на неё спиной.       — Ты не должен был приходить, — сказал Эрен.       — А ты не должен был притворяться моей женой. — Леви скрестил руки на груди. — Мы оба делаем то, что не должны.       Хао на кровати переводил взгляд с одного на другого. Широко раскрытыми глазами.       — Эрен, — сказал он тихо. — Это он?       — Он, — ответил Эрен, не отводя взгляда от Леви.       — Здорово, — выдохнул Хао. — Он страшнее, чем ты описывал.       Леви перевёл взгляд на Хао. Лицо его чуть смягчилось — самую малость, на долю секунды.       — Твой брат? — спросил он у Эрена.       — Мой, — ответил тот.       — Ради него ты согласился на эту авантюру?       — Ради него.       Леви молчал, разглядывая Хао. Потом достал из внутреннего кармана пиджака конверт, положил на тумбочку.       — Здесь деньги. На дальнейшее лечение. Лучшие врачи. Реабилитационный центр. Всё, что нужно.       Эрен вскочил.       — Я не просил.       — Ты не просил. Я даю. Потому что ты спас моих детей от отчаяния. Ты дал им то, чего не могла дать родная мать — любовь, игру, надежду. Ты вернул мне… — Леви запнулся, подбирая слово. — Вернул мне веру.       — Во что?       — В то, что я не ошибся, выбрав эту семью. Что в ней ещё есть что-то настоящее.       Эрен смотрел на конверт, потом на Леви.       — Я не могу это взять.       — Можешь. И возьмёшь. Не для себя — для него. — Леви кивнул на Хао. — А потом, когда брат поправится, ты придёшь ко мне. И мы поговорим.       — О чём?       — О том, кто ты на самом деле. И почему, когда я смотрел на тебя в платье моей жены, у меня внутри всё переворачивалось.       Тишина в палате стала звонкой, как натянутая струна.       Хао закашлялся, прикрывая рот одеялом.       — Эрен, — прошептал он. — Кажется, у тебя проблемы.       Эрен не ответил. Он смотрел в серые глаза Леви и видел там то, чего боялся увидеть. Не злость. Не презрение. Не любопытство.       Боль. Такую же, как у него самого.       — Через месяц, — сказал Эрен. — Когда Хао переведут в реабилитационный центр.       — Через месяц, — повторил Леви. — Я пришлю машину.       — Я приду сам.       — Тогда тем более.       Леви развернулся и вышел, не попрощавшись. Дверь закрылась за ним мягко, почти бесшумно.       Эрен стоял посреди палаты и чувствовал, как дрожат колени.       — Ты в порядке? — спросил Хао.       — Нет, — честно ответил Эрен. — Но я буду.       Он взял конверт. Внутри оказался чек на сумму, которая покрывала всё: лечение, реабилитацию, даже новый дом для матери. С припиской внизу, написанной чётким, мужским почерком:       «Я должен тебе больше, чем деньги. Но начнём с этого. Леви.»       Эрен закрыл глаза.       Через месяц, сказал он. Через месяц.       Тридцать дней.       Тридцать ночей без чужих духов, без детского смеха, без чужого дыхания на затылке.       Тридцать дней, чтобы решить, кем он хочет быть — собой или тем, кого ждёт Леви.

Двадцать седьмой день. Больница. Вечер

      Рика пришла без предупреждения.       В джинсах, без макияжа, с пакетом фруктов в руках. Хао её не узнал — подумал, медсестра. Эрен напрягся, но не прогнал.       — Я хочу извиниться, — сказала Рика, ставя пакет на тумбочку. — Перед тобой. Перед твоим братом. Перед… всем.       — Ты не должна мне, — сказал Эрен.       — Должна. Ты жил моей жизнью, а я жила твоей — той, что ты мне показал. И твоя оказалась лучше.       — В моей жизни не было курортов и коктейлей.       — В моей не было любви. — Рика села на стул, ссутулилась. — Я вышла за Леви в девятнадцать, потому что была беременна. Алана. Я думала, он полюбит меня, когда увидит ребёнка. Но он… он просто принял. Как факт. Как работу. Я стала частью его быта. Мебелью, как я сказала. И я сбежала. Сначала на день, потом на неделю, потом… ты знаешь.       Эрен молчал.       — А потом пришёл ты, — продолжила Рика. — И сделал то, что я не умела. Ты полюбил их. По-настоящему. Я видела, как Алан смотрит на тебя. Как Малия тянет ручки. Они не смотрели на меня так никогда. И я поняла, что дело не в Леви. Дело во мне. Я просто не умею любить.       — Умеешь, — тихо сказал Эрен. — Просто боишься.       — Чего?       — Что тебя не полюбят в ответ.       Рика подняла на него глаза — заплаканные, красные, почти такие же, как у Леви в тот вечер в кабинете.       — Ты мудрый для парня, который притворялся женщиной восемнадцать дней, — усмехнулась она.       — Не мудрый. Просто настрадавшийся.       Они помолчали.       — Леви придёт через месяц, — сказала Рика. — Я знаю. Он сказал тебе.       — Откуда?       — Он сказал мне. Сегодня утром. Сказал: «Через месяц к нам придёт гость. Будь добра. Не позорься». Я не знаю, что он задумал, но… будь осторожен. Он не злой, но он опасный, когда ему есть что терять.       — А он теряет?       — Он теряет покой. — Рика встала. — Я ухожу. Мне нужно к детям. Алан обещал научить меня играть в «замок». Если не разучится.       Она вышла. Эрен остался с конвертом в руках и Хао на кровати.       — Она красивая, — сказал Хао.       — Кто?       — Жена. Настоящая. Но ты был лучше.       — Не говори так.       — Почему? Это правда.       Эрен опустил голову.       Потому что правда иногда ранит сильнее лжи. И потому что он не хотел быть лучше Рики. Он хотел быть просто собой. Но после восемнадцати дней в чужой шкуре он уже не знал, где заканчивается Эрен и начинается тот, кто спал в объятиях Леви Аккермана.