Третий лишний, или Как я перестал ждать

Они вышли из спортзала, и холодный октябрьский воздух ударил в лицо, как мокрая тряпка. Уилл поёжился и застегнул куртку до самого горла — ветер пробирал даже через плотную ткань джинсов. — Замёрз? — спросил Лукас, накидывая свою тёмно-зелёную толстовку. Он, в отличие от Уилла, казалось, вообще не чувствовал холода — майка, расстёгнутая куртка, и хоть бы хны. — Немного, — признался Уилл. — Октябрь в этом году злой. — Октябрь всегда злой, просто раньше мы носились по улицам и не замечали, — Лукас улыбнулся, и его дыхание облачком пара вырвалось в воздух. — Слушай, а чего ты попрёшься на остановку? Я же на машине. Давай подвезу. Уилл замер на полшага. В голове мгновенно пронеслась дюжина мыслей: «Неудобно», «Он устал после тренировки», «Это лишнее», «А вдруг Майк увидит?». Последняя мысль была самой глупой, но именно она застряла в сознании, как заноза. — Не хочу тебя напрягать, — сказал Уилл. — Ты только что два часа прыгал с мячом. — Два часа прыгал с мячом, потом час не мог попасть в кольцо, потом ты пришёл, и я наконец попал, — перечислил Лукас, загибая пальцы. — Так что, считай, я тебе должен. За психологическую помощь. — Это была не психологическая помощь. Я просто сказал, что злость мешает. — Ага. И это сработало. Значит, ты мой личный тренер по ментальной подготовке, — Лукас уже шёл к парковке, даже не оборачиваясь, будто не сомневался, что Уилл пойдёт за ним. И Уилл пошёл. Потому что спорить с Лукасом, когда он уже всё решил, было бесполезно. — Залезай, Байерс. Я не кусаюсь. Синий «Форд» стоял в дальнем углу парковки, приткнувшись между здоровенным пикапом и чьим-то ржавым фольксвагеном. Лукас открыл пассажирскую дверцу и жестом пригласил внутрь. — Садись, только ноги подбери, там под ногами всякий хлам. Уилл сел и действительно упёрся коленями в пластиковую бутылку из-под газировки и смятый баскетбольный журнал. Он аккуратно сдвинул мусор ногой на пол. — Ты бы машину убрал, — заметил он. — Зачем? Это же моя машина, — Лукас завёл двигатель, и старый мотор зарычал, как рассерженный кот. — Порядок в машине — признак отсутствия интересной жизни. — Или признак лени. — Тоже вариант, — Лукас хмыкнул и вырулил с парковки. В салоне снова запахло освежителем «Сосна» и тёплой, мыльной кожей. Уилл вдруг поймал себя на том, что ему нравится этот запах. Не просто «не против», а нравится. Он напоминал что-то домашнее, безопасное. Как мамины пироги. Как старый плед, в который кутаешься зимой. Они ехали молча. Лукас включил радио на тихую громкость — играла какая-то песня, которую Уилл не узнал. Не медляк. Под неё можно было кивать головой в ритм, что Лукас и делал, постукивая пальцами по рулю. — Спасибо, — вдруг сказал Лукас, когда они проехали поворот к лесу. — Что пришёл. Правда. Я сегодня реально бесился на эти броски. А потом увидел тебя в дверях… и как-то попустило. — Я же говорю, это не я, это злость, — повторил Уилл, глядя в боковое стекло. За окном проплывали тёмные деревья, кое-где уже голые, потерявшие листву. — Нет, — покачал головой Лукас. — Это ты. Ты всегда так действуешь. У тебя есть какой-то… я не знаю, как назвать. Успокаивающий флюид. — Что-что? — Флюид. Ну, аура. Моя мама называет это «хорошие руки». Про некоторых говорят, что у них руки успокаивают. У тебя такие. Уилл не нашёлся, что ответить. Горло сжалось от странного, щемящего чувства. Его никогда так не описывали. Майк говорил, что он «талантливый». Мама — что он «чуткий». Джонатан — что он «упёртый, как баран». Но чтобы «успокаивающий»? «Хорошие руки»? — Ты странный, — выдавил наконец Уилл, потому что боялся, что если скажет что-то ещё, голос дрогнет. — Я баскетболист, мы все странные, — без обид сказал Лукас и свернул к дому Байерсов. Машина остановилась у калитки. Дом был тёмным — мама ещё не вернулась со смены. Только в окне кухни горел тусклый ночник, который Джойс всегда оставляла, чтобы Уилл не спотыкался в темноте. — Приехали, — констатировал Лукас. — Спасибо, — Уилл потянулся к ручке двери, но замер. — Лукас? — М? — Ты сегодня за обедом не слышал. Что Майк говорил про фильм. — А что он говорил? — Лукас повернул голову. В темноте машины его лица было не разглядеть — только блики от приборной панели падали на скулы и подбородок, вырисовывая резкий, уверенный профиль. — Ничего, — передумал Уилл. — Просто… он был в плохом настроении. — Майк всегда в плохом настроении, когда что-то идёт не по его плану, — пожал плечами Лукас. — Он привык, что всё крутится вокруг него. А сейчас выяснилось, что мы можем веселиться и без него. Вот и бесится. Ты это сказал так спокойно, будто описывал погоду. Без злости, без обид. Просто констатировал факт. Уилл вышел из машины, хлопнул дверцей и через открытое окно сказал: — Спасибо, Лукас. — Не за что, Уилл. Завтра в школе увидимся. Синий «Форд» развернулся на гравии и укатил в темноту, оставляя за собой только звук мотора и два красных огонька, которые быстро растаяли за поворотом.

***

Дома было тихо. Слишком тихо. Уилл прошёл на кухню, поставил чайник, достал из холодильника остатки вчерашнего супа. Разогрел. Съел половину — без вкуса, механически, просто чтобы в животе перестало урчать. Потом поднялся к себе. Комната встретила его знакомым беспорядком: ватманы на столе, карандаши в банке из-под оливок, на стенах — старые постеры и новые рисунки, которые он ещё не успел повесить. Кровать была не застелена — он утром встал поздно и просто накинул одеяло. Уилл сел на кровать, обхватив колени руками. В голове шумело. Он думал о Майке. О том, как тот сжал кулак за обедом. О том, как извинялся на парковке — искренне, но как-то… неловко. О том, как сказал: «будьте осторожнее». Что это вообще значило? А потом — сам того не желая — он подумал о Лукасе. О его «успокаивающем флюиде». О том, как он постукивал пальцами по рулю. О том, как смеялся, когда Уилл сказал про ABBA. — Хватит, — сказал себе Уилл вслух. Голос в пустой комнате прозвучал глухо. — Хватит. Он встал, подошёл к столу и сел за рисунок. Проект по рисунку нужно было сдавать в пятницу — натюрморт с яблоком и кувшином. Скучная тема, но Уилл не жаловался. Скучные вещи легче рисовать, когда голова занята другим. Он взял простой карандаш, набросал контуры. Яблоко. Кувшин. Тень. Потом — сам не заметил как — начал добавлять детали, которые не вписывались в натюрморт. Линия скулы. Изгиб брови. Складка у губ — немного асимметричная, потому что человек на рисунке улыбался одними уголками. Уилл работал, как в трансе. Карандаш двигался легко, почти сам. Штрих за штрихом, тень за тенью. Волосы — влажными прядями, как будто человек только что вышел из душа. Шея — широкая, спокойная. Плечи — там, где кончается воротник футболки. Он очнулся только когда рисунок был почти готов. И замер с карандашом в руке. С листа на него смотрел Лукас. Не просто «похожий на Лукаса». Это был именно он — та самая улыбка краешком губ, тот самый взгляд, когда он говорил: «Ты редко смеёшься». Каждая чёрточка, каждая тень была на месте. Уилл нарисовал его за пятнадцать минут — быстрее, чем любой натюрморт в своей жизни. Быстрее, чем когда-либо рисовал Майка. — Что… — прошептал он. — Что за… нет. Сердце заколотилось где-то в горле. Ладони мгновенно вспотели. Уилл отбросил карандаш, как будто тот обжёг пальцы. Он уставился на рисунок. А рисунок смотрел на него. Спокойно. Немного удивлённо — именно так, как Лукас смотрел на него в машине, когда спрашивал про «успокаивающий флюид». — Это не то, — сказал Уилл вслух. Голос дрожал. — Это просто… тренировка. Я отрабатывал портрет. Мне нужна была модель. Я никого не рисовал конкретно. Просто… просто лицо. Он врал себе, и они оба это знали. Он и Лукас, который смотрел с бумаги. Уилл схватил чёрный маркер и зачеркнул рисунок. Резко. Грубо. Крест-накрест, чтобы нельзя было разобрать черты. Чтобы исчезли эти глаза. Эта улыбка. Эти волосы, которые он нарисовал влажными, потому что Лукас всегда выходил из душа с влажными волосами. Потому что ты заметил это. Потому что ты смотришь на него. Потому что ты запомнил, как он пахнет, как он улыбается, как он постукивает пальцами по рулю. — Замолчи, — прошептал Уилл. Он вырвал листок из альбома — края порвались неровно, оставляя клочки бумаги на пружине. Скомкал его в тугой, жёсткий комок. Сильно. Так, что побелели костяшки. И замер. Комок лежал на столе, кривой, измятый, с торчащими уголками. Внутри него — Лукас. Его лицо, которое Уилл нарисовал, не думая, не планируя, просто… потому что оно оказалось у него в голове. Когда это случилось? — подумал Уилл, глядя на скомканную бумагу. Когда я перестал видеть только Майка? Когда Лукас занял место, которое я даже не знал, что освободилось? Он не знал ответа. Он ничего не знал.

***

Уилл откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Комок бумаги так и остался лежать на столе — Уилл не мог заставить себя его выбросить. Но и разворачивать не хотел. Не сейчас. — Мы просто друзья, — сказал он потолку. — Мы всегда были просто друзьями. Лукас — мой друг. Один из лучших. Он не… это не… это ничего не значит. Слова повисли в воздухе, плоские и неубедительные. Уилл закрыл глаза и попытался представить Майка. Обычно это было легко — образ Майка всегда жил где-то под веками, готовый появиться по первому требованию. Каштановые волосы, длинное лицо, шрам на подбородке от падения с велика в семь лет. Но сегодня Майк не приходил. Вместо него возникал кто-то другой. Тёмные волосы, мокрая после душа чёлка. Широкие плечи. Руки, сжимающие баскетбольный мяч. Улыбка с ямочками на щеках. Слова: «Я просто запомнил». — Прекрати, — прошептал Уилл, сжимая виски ладонями. — Прекрати. Ты любишь Майка. Ты всегда любил Майка. Ты не можешь просто взять и… А что «и»? — спросил внутренний голос — холодный, насмешливый, похожий на Макс. И перестать? А почему нет? Майк тебя не выбирал. Он выбрал Джейн. А Лукас выбрал тебя. Позвал в кино. Запомнил про попкорн. Сказал, что у тебя «хорошие руки». Когда Майк в последний раз говорил тебе что-то хорошее, не связанное с монстрами? Уилл открыл глаза. В комнате было темно — он даже не заметил, как стемнело за окном. Настольная лампа отбрасывала жёлтый круг света на стол, делая скомканный листок похожим на маленького, съёжившегося зверька. — Мы просто друзья, — повторил он в третий раз, уже тише. — Я не позволю себе… это неправильно. Он не знает. И не узнает. Потому что ничего нет. Он взял комок бумаги, сжал его ещё крепче — так, что бумага захрустела — и швырнул в мусорную корзину у стола. Комок ударился о край, отскочил и упал на пол. Уилл посмотрел на него. С минуту. Потом встал, поднял, положил в корзину — на этот раз аккуратно, ровно в центр. И лёг спать, отвернувшись к стене. Лукас всё равно продолжал смотреть на него оттуда, из темноты, из-под закрытых век. С улыбкой краешком губ. С ямочками на щеках. Словами, которых Уилл не мог забыть: «Ты редко смеёшься». — Мы просто друзья, — прошептал он в подушку. Подушка не ответила. Потому что даже она знала, что это неправда.