Третий лишний, или Как я перестал ждать

Ноябрь пришёл в Хокинс незаметно. Не было громких объявлений, не было резкой смены погоды — просто однажды утром Уилл вышел из дома и понял, что листья на деревьях почти все облетели, а воздух пах не дождём, а чем-то сухим и острым, как первый намёк на зиму. Учебная неделя началась, и дни потекли своим чередом. Уроки, перемены, обеды, домашние задания. Всё как обычно. Но что-то изменилось — внутри, незаметно, как тот самый запах зимы. Уилл больше не искал взглядом Майка в коридорах. Это случилось не в один день. Просто в какой-то момент он поймал себя на том, что проходит мимо шкафчика Майка и не замирает в надежде увидеть его. Что не проверяет, с кем Майк разговаривает на перемене. Что не чувствует привычной тяжести в груди, когда видит его с Джейн. Он отвлёкся. Не то чтобы забыл — как можно забыть человека, с которым выросли вместе? — но Майк перестал быть центром его вселенной. Перестал быть тем магнитом, на который раньше постоянно тянуло. Вместо этого в голове Уилла поселился кто-то другой. Лукас. Они виделись почти каждый день. Лукас подвозил его в школу — это уже стало ритуалом. Утром Уилл выходил на крыльцо, и синий «Форд» уже ждал у калитки. Лукас сидел за рулём, пил кофе из термоса и слушал радио. Иногда он пел вместе с песнями — фальшиво, но с такой самоотдачей, что Уилл невольно улыбался. — Ты сегодня бодрый, — заметил Уилл в среду, когда Лукас встретил его не просто улыбкой, а целой сияющей ухмылкой. — Выспался, — пожал плечами Лукас. — Впервые за неделю. — А что не спал? — Домашка. Тренировки. Думал кое о чём. — О чём? — спросил Уилл, застёгивая ремень безопасности. Лукас бросил на него быстрый взгляд и усмехнулся: — О всяком. Не важно. Уилл не стал допытываться. Но внутри шевельнулось что-то тёплое — от того, что Лукас не договорил. От того, что между ними появились какие-то свои, маленькие секреты.

***

Майк замечал всё. Он замечал, что Уилл больше не смотрит на него во время обеда. Раньше — ещё пару месяцев назад — Уилл всегда косился в его сторону, даже когда делал вид, что слушает Дастина. А теперь его взгляд был направлен в другую сторону. Туда, где сидел Лукас. Они разговаривали о чём-то своём, перебрасывались фразами, которые никто другой не понимал. Смеялись. Лукас иногда клал руку на плечо Уилла — коротко, будто невзначай, и Уилл не отодвигался. Не дёргался. Просто принимал это как должное. Майк сидел напротив, сжимая вилку, и чувствовал, как внутри закипает что-то неприятное. — Ты сегодня молчаливый, — заметила Джейн, когда они шли на следующий урок. — Просто задумался, — ответил Майк, не глядя на неё. — О чём? — О школе. Об учёбе. Ничего важного. Джейн не поверила. Она знала его слишком хорошо. Но спорить не стала — только вздохнула и пошла рядом, сунув руки в карманы куртки. Дома, по вечерам, Майк лежал на кровати и смотрел в потолок. Он думал об Уилле. О том, как изменилось его лицо — оно стало спокойнее, мягче. Исчезла та вечная напряжённость, которая раньше была у него вокруг глаз. «Он счастлив», — с горечью подумал Майк. «И счастлив он не из-за меня». Раньше Уилл ждал его звонков. Писал первым. Искал встреч. А теперь — тишина. Уилл отвечал на сообщения, но не начинал разговор. Соглашался на предложения, но не предлагал сам. Он был вежливым. Дружелюбным. Но каким-то… далёким. Майк пытался понять, когда это началось. Может, когда он начал встречаться с Джейн? Или раньше? Или всегда было так, просто он не замечал? «Почему мне это не нравится?» — спросил он себя. «Уилл имеет право на друзей. На счастье. Почему меня бесит, что это счастье — не со мной?» Ответа не было.

***

А Уилл тем временем сближался с Лукасом с каждым днём. Это происходило естественно, как будто так и должно было быть. Они сидели вместе на истории (Лукас тайком переписывал у Уилла конспекты, потому что его собственные были похожи на иероглифы). Ходили в столовую за одним подносом. Лукас угощал Уилла шоколадками, а Уилл поправлял воротник куртки Лукаса, когда тот замерзал на парковке. — Ты как моя мама, — усмехался Лукас, когда Уилл ворчал, что он надел слишком тонкую кофту. — А ты как мой младший брат, — парировал Уилл. — Который вечно забывает, что на улице холодно. — Я старше тебя на два месяца. — И ведёшь себя на два года младше. Лукас смеялся, и его смех разливался по холодному воздуху, делая его теплее. В четверг после уроков они остались в художественном классе. Уилл доделывал натюрморт, а Лукас сидел рядом и листал старый журнал про баскетбол. Читать он не мог — света было мало, да и интересовали его не статьи, а картинки. — А ты можешь меня нарисовать? — вдруг спросил Лукас, закрывая журнал. Уилл поднял голову. — Что? — Ну, нарисовать меня. Портрет. Как ты рисуешь все эти вазы и яблоки. Только вместо яблока — моя голова. Уилл поперхнулся воздухом. — Твоя голова не похожа на яблоко. — Спасибо, — серьёзно сказал Лукас. — А на что похожа? — На… — Уилл замялся. — Не знаю. На голову. — Гениальный художественный анализ, — усмехнулся Лукас. — Ну так что? Нарисуешь? Уилл посмотрел на него. Лукас сидел, откинувшись на стуле, закинув ногу на ногу, и его лицо в тусклом свете художественного класса казалось вылепленным из тени и света. Скулы, подбородок, линия бровей. Уилл уже рисовал его. Той ночью, когда не мог уснуть. Набросал за пятнадцать минут, не думая, а потом вырвал листок и выбросил. — Может быть, — сказал он, отводя взгляд. — Как-нибудь. — Договорились, — Лукас не стал настаивать, но улыбнулся так, будто Уилл пообещал ему что-то важное.

***

В конце ноября в школе начали появляться первые рождественские украшения. Сначала — вяло, будто нехотя. Несколько гирлянд в холле, бумажные снежинки на окнах. Но с каждым днём их становилось всё больше, и воздух начал пахнуть хвоей и корицей — искусственно, но уютно. — Рождество через месяц, — сказал Дастин за обедом, жуя сэндвич. — А у меня даже подарков нет. — У тебя всегда нет подарков до последнего момента, — заметила Макс. — Ты купишь Сьюзи очередную идиотскую безделушку за двадцать центов и будешь делать вид, что это сокровище. — Это сокровище, потому что от души, — обиделся Дастин. — От души и за двадцать центов — разные вещи, — парировала Макс. Уилл слушал их перепалку краем уха. Он думал о другом. О том, что Рождество — это время подарков. Времени оставалось достаточно, но он уже знал, что хочет подарить Лукасу. Не что-то дорогое. Что-то личное. Может быть, рисунок. «Портрет, который он просил», — подумал Уилл. «Настоящий. Не тот, который я выбросил». Он поймал себя на этой мысли и замер. Холодок пробежал по спине — не от страха, а от осознания. «Я хочу подарить ему свой рисунок. Впервые в жизни я хочу подарить кому-то свой рисунок без просьбы». Даже Майку он не дарил своих работ. Майк брал их сам — когда они были детьми, тырил наброски из папки и вешал на стену. А потом перестал. И Уилл перестал рисовать для него. А для Лукаса — хотел. Он не знал, что это значит. Или знал, но не хотел себе признаваться.

***

В последний день ноября Уилл сидел дома и перебирал старые рисунки. Искал тот самый — ночной, скомканный, выброшенный. Не нашёл. Макс права, выкинул. Телефон зазвонил. — Байерс, это я, — голос Лукаса был уставшим, но довольным. — Тренировка кончилась. Ты чего делаешь? — Ничего, — ответил Уилл. — Рисунки разбираю. — Нашёл что-то интересное? — Нет, — соврал Уилл. Врать Лукасу становилось всё труднее. — А ты чего звонишь? Рация сломалась? — Рация у меня в машине. А я уже дома. Лежу на кровати и думаю. — О чём? — О том, что ты так и не нарисовал меня, — в голосе Лукаса была улыбка. — Обидно. — Я тебя нарисую, — сказал Уилл и сам удивился тому, как твёрдо это прозвучало. — К Рождеству. Подарок. На том конце повисла тишина. — Серьёзно? — голос Лукаса стал тише. — Серьёзно. — Тогда… я тоже что-то придумаю, — сказал Лукас. — Чтобы тебе подарить. — Не обязательно. — Хочу, — отрезал Лукас. — Ты мне — рисунок. Я тебе — что-то. Справедливо. Уилл улыбнулся в трубку. — Хорошо. Справедливо. Они поговорили ещё полчаса. О всякой ерунде: о предстоящих играх, о домашних заданиях, о том, что Роджер наконец-то приезжает к Макс на Рождество, и она нервничает так, что сожрала уже три пачки чипсов. Уилл лёг спать с улыбкой на лице. И только засыпая, подумал о Майке. Впервые за несколько дней. «Скоро Рождество. Надо будет купить подарок и ему», — мелькнуло в голове. И это была единственная мысль о Майке за весь вечер. Короткая. Холодная. Как ноябрьский ветер.

***

А Майк в это же время сидел в своей комнате и смотрел в потолок. Джейн ушла домой час назад. Он проводил её до двери, поцеловал в щёку — привычно, механически — и поднялся к себе. В руке он сжимал рацию. Пальцы сами набрали частоту Уилла. Он хотел позвонить. Спросить, как дела. Пригласить куда-нибудь на выходные. Сделать хоть что-то, чтобы вернуть то, что ускользало. Но он не позвонил. Потому что боялся услышать в голосе Уилла ту самую теплоту, которая появлялась, когда он разговаривал с Лукасом. Майк положил рацию на тумбочку, выключил свет и закрыл глаза. «Почему я не могу перестать думать о нём?» — спросил он себя. «У меня есть Джейн. Джейн — моя девушка. Я должен думать о ней». Но он думал об Уилле. О том, какой у него стал спокойный взгляд. О том, как он улыбается, когда Лукас рядом. О том, что раньше эта улыбка предназначалась ему. Майк заснул с этой мыслью. И ему приснился Уилл. Такой, каким он был в двенадцать лет — с карандашом за ухом, с рисунком Демогоргона, с вопросом: «Ты будешь моим другом навсегда?» А потом сон переменился, и вместо мальчика с карандашом появился Уилл сегодняшний — с серым свитером, с холодным взглядом, проходящий мимо, даже не оборачиваясь. Майк проснулся в холодном поту. За окном был первый день декабря. А до Рождества оставалось три недели.