Третий лишний, или Как я перестал ждать

Суббота, канун Рождества. За окном медленно кружился снег — крупный, пушистый, тот самый, который бывает только в праздничных фильмах, когда камера берёт крупным планом падающие хлопья, а на заднем плане играет музыка. Уилл стоял перед открытым шкафом и смотрел на аккуратно развешанные вешалки с таким видом, будто от его выбора зависела судьба мира. Он перемерил четыре свитера. Первый — серый, любимый, с высоким горлом. Но он показался Уиллу слишком домашним, слишком будничным. Второй — чёрный, который делал его бледным, почти больным на вид. Третий — бордовый, подарок Джонатана на прошлое Рождество, который Уилл надел один раз и спрятал подальше, потому что цвет казался слишком ярким, слишком заметным. И четвёртый — тёмно-синий, мягкий на ощупь, с вязаным узором, который его бабушка называла «оленьи рожки». Этот свитер сидел идеально: не слишком свободно, не слишком узко. И, как показалось Уиллу, делал его глаза ярче — хотя, возможно, это было просто игрой воображения и тусклого света настольной лампы. Он смотрел в зеркало, висевшее на внутренней стороне дверцы шкафа, и не узнавал себя. Не то чтобы он выглядел по-другому — просто он давно не смотрел на себя с надеждой. Обычно его отражение встречало его усталым взглядом, тенями под глазами и вечной, застывшей где-то в складках губ печалью. А сегодня — сегодня в его глазах был какой-то блеск, будто внутри зажгли маленькую, но очень тёплую лампочку. «Это просто вечеринка», — сказал он себе, поправляя воротник и стараясь не думать о том, почему его сердце колотится быстрее при мысли о Лукасе. «Ты идёшь провести время с друзьями. Ничего больше». Но рядом с зеркалом, прислонённая к ножке стола, стояла большая плотная папка из тёмного картона — та самая, в которую он вложил рисунок. Подарок для Лукаса. Он перекладывал её из одного угла комнаты в другой три раза: сначала на стол, потом под кровать, потом обратно на стол. Пальцы дрожали, когда он поправлял угол папки, чтобы не помялась. Внутри лежало то, над чем он корпел две недели — стирал, переделывал, мучился с тенями, с полусветом, с линией скул и изгибом губ. — Если не сейчас, то когда? — спросил он у своего отражения. Отражение не ответило. Оно только смотрело на него своими уставшими глазами и, кажется, улыбалось — одними уголками губ, так же, как улыбался Лукас. Уилл взял папку, сунул под мышку и спустился вниз.

***

Мама подбросила его до места. Дом Джея находился в престижном районе Хокинса, там, где улицы были шире, а фонари горели ярче. Уилл редко бывал в этой части города — слишком далеко от их скромного дома на лесной окраине, слишком чисто, слишком правильно. Дом оказался большим — двухэтажным, с широким крыльцом и колоннами, как на старых южных фотографиях. Окна светились жёлтым, и на первом этаже мелькали силуэты — там уже собрались гости. Снег лежал на перилах крыльца ровным слоем, ни одна снежинка не нарушала его девственности. Уже с улицы было слышно музыку — громкую, с басами, совсем не рождественскую. Какой-то современный трек с пульсирующим ритмом, от которого хотелось двигаться в такт, даже если ты не умеешь танцевать. По стене дома пробегали разноцветные блики — внутри кто-то включил гирлянды с режимом «вечеринка». — Позвони, когда нужно будет забрать, — сказала Джойс, отпуская его. Она смотрела на дом с лёгкой тревогой — как любая мать, отпускающая сына туда, где есть алкоголь и громкая музыка. — Не нужно. Лукас обещал довезти. Джойс посмотрела на него с лёгкой улыбкой — той самой, в которой читалось что-то материнское, всезнающее. — Лукас, значит, — протянула она, и в её голосе прозвучала едва уловимая нотка, от которой Уиллу захотелось провалиться сквозь землю. — Мам, — предупреждающе сказал Уилл, чувствуя, как щёки начинают розоветь. — Я ничего, — подняла она руки, показывая, что сдаётся, но улыбка осталась. — Веселись. Он вышел из машины, и холодный воздух ударил в лицо — свежий, снежный, с лёгкой горчинкой дыма из чьей-то трубы. Уилл сделал глубокий вдох, чувствуя, как лёгкие наполняются этим прозрачным декабрьским воздухом, и направился к дому. У крыльца он помедлил секунду. За дверью слышался гул голосов — неразборчивый, сливающийся в единый шум. Кто-то громко смеялся, кто-то что-то крикнул, и смех подхватили ещё несколько человек. Он толкнул дверь и вошёл.

***

Внутри было шумно. Даже слишком шумно. Воздух в прихожей был тёплым и влажным от множества дышащих тел. Пахло хвоей — где-то в углу стояла живая ёлка, украшенная разноцветными шарами и гирляндой, которая мигала в такт музыке. Горел камин, и его живой огонь отбрасывал на стены пляшущие тени, делая лица танцующих то ярче, то темнее. Гостиная, куда выходила прихожая, была огромной — с высокими потолками, мягкими диванами и креслами, расставленными так, чтобы создать несколько уютных зон. На журнальном столике громоздились тарелки с закусками — нарезанные овощи, сыр, мини-сэндвичи — и несколько бутылок с пуншем. Играла музыка — сначала быстрая, потом сменилась на что-то более ритмичное. Гирлянды на стенах переливались красным и зелёным, а под потолком висела диско-шар, рассыпавшая по комнате сотни маленьких бликов. Уилл огляделся. Здесь было человек двадцать подростков — одних он узнал в лицо, с другими никогда не пересекался. Баскетболисты были в основном в джинсах и толстовках, но некоторые надели рубашки — видимо, чтобы соответствовать моменту. Девушки кружились в центре комнаты, смеялись и обмахивались от духоты. Он нашёл свою компанию в углу гостиной, у окна, где было чуть прохладнее и не так людно. Макс уже держала в руке стакан с пуншем — ярко-красную жидкость, в которой плавали дольки апельсина, — и что-то оживлённо обсуждала с каким-то парнем, которого Уилл не узнал. На ней была короткая юбка и тёплый свитер с вырезом, а её волосы, обычно убранные в хвост, сегодня свободно падали на плечи. Она выглядела расслабленной — почти счастливой. Дастин сидел на диване, вжавшись в спинку, и тыкал в кнопки своего калькулятора с таким видом, будто пытался объяснить кому-то, как работает новая игра. Его огромные кудри топорщились во все стороны, а очки сползли на кончик носа. Рядом с ним крутился какой-то парень из команды, который делал вид, что слушает, но на самом деле поглядывал на танцующих. Джейн и Майк стояли чуть поодаль, ближе к камину. Джейн была в простом зелёном платье — цвета ёлочной хвои, с длинными рукавами и скромным вырезом. Волосы она распустила, и они мягкими волнами лежали на плечах. Она выглядела красиво — спокойной, уверенной, будто знала, что она здесь делает и зачем. Майк рядом с ней казался напряжённым. Он стоял, слегка ссутулившись, и его плечи были подняты — верный признак того, что он нервничает. Он держал стакан с пуншем, но почти не пил, только крутил его в руке, заставляя красную жидкость ходить по кругу. Его взгляд блуждал по комнате — он постоянно оглядывался, будто кого-то искал. Когда его взгляд упал на Уилла, он замер на секунду. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Облегчение? Боль? Уилл не успел разобрать. Майк быстро отвернулся и что-то тихо сказал Джейн, наклонившись к её уху. Джейн кивнула — медленно, задумчиво. Но посмотрела на Уилла с лёгкой грустью, от которой у него что-то кольнуло в груди. — Ты пришёл! — голос Лукаса раздался сзади, и Уилл невольно улыбнулся — широко, по-настоящему, так, как улыбаются только тогда, когда видят кого-то, кому действительно рады. Он обернулся. Лукас стоял в двух шагах. На нём была тёмная рубашка с длинными рукавами, закатанными до локтя, открывающими сильные предплечья. Рубашка была непривычной — Уилл привык видеть его в толстовках или майках, — но Лукасу она шла. Волосы он уложил чуть аккуратнее, чем обычно, но несколько прядей всё равно выбились и падали на лоб. В ухе блеснула маленькая серебряная серёжка — раньше Уилл её не замечал. И Уилл поймал себя на том, что слишком долго смотрит. Слишком пристально. Слишком… по-особенному. — Ты выглядишь… — начал Лукас, и его взгляд скользнул по Уиллу сверху вниз — так быстро, что это можно было принять за случайность. Он запнулся, будто искал слово, и наконец выдавил: — Ну, нормально. — Нормально? — переспросил Уилл с усмешкой, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и щекотное. — Нормальнее нормального, — поправился Лукас, и его улыбка стала чуть шире, чуть ярче. Ямочки на щеках проступили отчётливее. — Пойдём, я налью тебе пунша. Они пошли на кухню, лавируя между танцующими. Лукас всё время держался рядом — не навязчиво, не собственнически, но так, будто боялся, что Уилл растворится в толпе. И Уилл не возражал. На кухне было светлее, чем в гостиной, и пахло корицей и апельсинами. На столе стояла большая стеклянная чаша с пуншем — красным, сладким, с кусочками фруктов. Лукас налил Уиллу полный стакан, протянул и, пока тот пил, стоял рядом — близко, так близко, что Уилл чувствовал запах его одеколона: что-то древесное, чуть сладковатое, с нотками мяты.

***

Уилл ждал удобного момента. Не при всех. Не в толпе. А так, чтобы никто не видел — или хотя бы не пялился. Он не хотел, чтобы Лукас чувствовал себя неловко, распаковывая подарок под взглядами десятка баскетболистов, которые наверняка начали бы отпускать шуточки. Момент нашёлся, когда Лукас отошёл с ним на веранду — подышать свежим воздухом. Веранда была застеклённой, но от этого не менее холодной. Воздух здесь пах иначе — снегом, деревьями, чем-то далёким и чистым. Гирлянды из маленьких белых лампочек мерцали на перилах, отражаясь в тёмных стёклах. Снег за окном продолжал падать — медленно, торжественно, как будто время замедлилось специально для них. Из дома доносилась приглушённая музыка — теперь медленная, почти неслышная сквозь стёкла и шум ветра. Где-то вдалеке лаяла собака. И больше ни звука. — Лукас, — сказал Уилл, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, отдаваясь в висках. Ладони вспотели. Он сжал папку крепче. — Я тут… я обещал тебе подарок. Он протянул папку дрожащими руками. Руки дрожали не от холода — от волнения. От того, что сейчас Лукас откроет её и увидит то, что Уилл прятал две недели. То, над чем он плакал почти — почти — от отчаяния, когда тени не ложились, а линии не совпадали. Лукас удивлённо поднял бровь, взял папку. Пальцы у него были тёплые — Уилл почувствовал это мимолётное прикосновение, когда папка перешла из рук в руки. Лукас помедлил секунду, посмотрел на Уилла, потом на папку, потом снова на Уилла. И открыл. На несколько секунд он замер. Совсем — даже дышать перестал. Уилл видел, как его грудная клетка замерла, как расширились зрачки, как побелели костяшки пальцев, сжимающих картон. На листе был он. Не просто портрет — он таким, каким его видел Уилл. Спокойным. Тёплым. С полуулыбкой на губах — той самой, краешком губ, с ямочками на щеках. С глазами, в которых отражался свет гирлянд — сотни маленьких огоньков, разбежавшихся по зрачкам. Уилл рисовал его несколько ночей подряд, стирал ластиком до дыр, переделывал, мучился с тенями на скулах и бликами в волосах. Рука болела, глаза слипались, он пил кофе в два часа ночи и чуть не пролил его на готовую работу. И в итоге получилось то, что заставило Лукаса замереть — будто время вокруг них остановилось. — Уилл, — наконец выдохнул Лукас. Голос у него сел — будто он долго молчал или хотел сказать что-то огромное, но слова застряли где-то в горле. — Это… я… в жизни не такой красивый, каким ты меня сделал. — Ты такой, — тихо сказал Уилл, отводя взгляд. Щёки горели — ему казалось, что их жар можно было измерить градусником. — Просто ты себя не видишь со стороны. Лукас поднял на него глаза. В них было что-то такое, от чего Уиллу захотелось провалиться сквозь веранду, сквозь землю, сквозь снег — куда угодно, лишь бы не видеть этого невыносимо тёплого, благодарного, удивлённого взгляда. — Спасибо, — серьёзно сказал Лукас. — Правда. Это лучший подарок, который я получал. Уилл смущённо улыбнулся, не зная, куда деть руки. Он сунул их в карманы, вынул, снова сунул. Сердце колотилось где-то в горле, и он боялся, что Лукас услышит этот стук. — Я хотел отдать тебе свой подарок завтра, — добавил Лукас, всё ещё глядя на рисунок. Он провёл пальцем по краю листа — осторожно, будто боялся стереть краски. — На само Рождество. Но теперь… не знаю, смогу ли ждать. — Подожди, — попросил Уилл. Лукас засмеялся — тихо, хрипловато, и этот смех разлился по веранде, смешиваясь с запахом снега и гирлянд. Уилл почувствовал, как этот смех проникает под кожу, разливается по всему телу теплом, заставляя улыбаться ещё шире. Он стоял на веранде, смотрел на Лукаса, который бережно, как сокровище, закрывал папку, и думал: «Вот оно. Вот то самое чувство, которое я искал. И оно не про Майка».

***

Они не заметили, кто за ними наблюдал. А наблюдал Майк. Он стоял у окна в гостиной. Окно было большим, от пола до потолка, и через него открывался вид на веранду — насквозь, будто они были аквариумом, а Майк — зрителем с билетом в первый ряд. Он сжимал стакан с пуншем так сильно, что пальцы побелели. Красная жидкость плескалась у самого края, готовая пролиться. Лед уже растаял, и пунш стал тёплым и приторным, но Майк не замечал вкуса. Он смотрел, как Уилл и Лукас разговаривают на веранде. Как Лукас открывает папку. Как его лицо меняется — от удивления к восторгу, от восторга к чему-то такому, что Майк не мог назвать. Как Уилл смущённо улыбается, отводя взгляд. Как Лукас смеётся — тем самым смехом, который Майк слышал тысячу раз, но который сейчас звучал иначе. Ближе. Интимнее. «Что он ему подарил?» — подумал Майк, и в голову полезли самые разные варианты — от книги до чего-то такого, от чего у него скрутило живот. — «Почему он так смотрит на него?» К горлу подступила горечь. Не от пунша — от чего-то другого, более едкого и липкого. Он перевёл взгляд на Джейн, которая стояла рядом и тихо разговаривала с Макс. Она была красивой. Спокойной. Преданной. Она пришла с ним. Она танцевала с ним. Она любила его — или, по крайней мере, он так думал. Почему этого было недостаточно? — Майк, — Джейн коснулась его плеча, и он вздрогнул, будто его разбудили. — Ты обещал мне танец. Он повернулся к ней. Красивая. Спокойная. Преданная. В её глазах был тот самый свет, который, как ему казалось, он когда-то хотел видеть. — Да, — сказал он, стараясь улыбнуться. Улыбка получилась кривой, неуверенной, но Джейн сделала вид, что не заметила. — Идём. Они вышли в центр гостиной, где уже танцевали несколько пар. Музыка была медленной, рождественской — какой-то старый хит, который Джейн любила и напевала иногда, когда мыла посуду или делала уроки. Фрэнк Синатра или кто-то похожий. Голос разливался по комнате мягко, тягуче. Майк обнял её за талию. Её талия была тонкой, тёплой под тканью зелёного платья. Она положила голову ему на плечо, и пряди её волос щекотали его шею. Он должен был чувствовать счастье. Девушка, которую он выбрал, танцует с ним. Всё правильно. Всё хорошо. Именно так должны выглядеть нормальные отношения. Именно так должны чувствовать себя нормальные парни. Но его взгляд то и дело скользил к окну, к веранде, к двум силуэтам, которые уже возвращались в комнату. Он видел, как Уилл и Лукас вошли в гостиную. Как Лукас снова ушёл в круг своих баскетболистов — хлопнул кого-то по плечу, взял стакан с пуншем. Как Уилл остался у стены — один, с новым стаканом в руках, и оглядывался по сторонам, будто искал, к кому присоединиться. Майк танцевал с Джейн, но думал о том, как подойти к Уиллу. Сказать что-то. Сделать что-то. Вернуть то, что ускользало. Он не знал, что именно он хочет вернуть. Но знал, что теряет.

***

К полуночи вечеринка вошла во вкус. Пунш оказался крепче, чем казалось на первый взгляд, и многие уже были на втором или третьем стакане. Смех стал громче, движения — раскованнее, а границы личного пространства — размытыми. Майк выпил больше, чем следовало. Намного больше. Он не считал стаканы — просто пил, когда кто-то подходил и наливал, пил, чтобы заглушить то, что клокотало внутри. Голова шумела, мысли путались, взгляд двоился, а тормоза, которые обычно держали его язык в узде, отключились начисто — будто кто-то перерезал кабель. Джейн танцевала с Макс — они кружились в центре комнаты, смеялись, и их лица раскраснелись от жары и алкоголя. Дастин пытался научиться чему-то у одного из баскетболистов — какому-то простому движению, которое тот показывал, но у Дастина получалось нелепо, и он сам смеялся над собой. Лукас был в другом конце комнаты. Он стоял в кругу своих баскетболистов — они о чём-то спорили, жестикулировали, пили пунш и громко смеялись. Лукас говорил что-то, и его команда слушала с уважением — он был капитаном, и это чувствовалось даже в расслабленной обстановке вечеринки. Майк заметил, что Уилл остался один. У стены, у той самой, где он стоял час назад, прислонившись плечом к обоям в мелкий цветочек (странный выбор для дома подростка, подумал Майк где-то на задворках сознания). Уилл смотрел на танцующих, но взгляд у него был отсутствующий — будто он был здесь, но не совсем. Ноги понесли Майка сами. Он не планировал этого подхода. Не готовился. Просто шёл, лавируя между людьми, и чувствовал, как пол покачивается под ногами. — Уилл, — сказал он, подходя слишком близко. Намного ближе, чем позволяли приличия. Уилл поднял голову. В его глазах мелькнуло удивление — и лёгкая тревога. Он сразу напрягся, Майк заметил это: плечи поднялись, пальцы сжали стакан. — Майк? Ты в порядке? — спросил Уилл, и в его голосе была искренняя забота. — Нет, — честно ответил Майк. Говорить было легко — слова лились сами, без фильтра, срываясь с языка раньше, чем он успевал их обдумать. — То есть да. То есть не знаю. — Может, тебе стоит присесть? — Уилл оглянулся, ища глазами Джейн. Но Джейн была далеко, танцевала, и её зелёное платье мелькало в круговороте других красок. — Не хочу сидеть, — Майк покачнулся и опёрся рукой о стену рядом с плечом Уилла. Ладонь упёрлась в холодные обои с цветочками, и Майк подумал, что это очень странно — разговаривать о важном на фоне цветочков. Получилось почти угрожающе — его рука нависала над плечом Уилла, тело было слишком близко — хотя он не хотел угрожать. Он хотел… он сам не знал, чего хотел. — Я хочу тебе кое-что сказать. — Что? — Уилл напрягся ещё сильнее. Его взгляд метался — он искал выход, искал Лукаса, искал кого-то, кто мог бы его спасти от этого разговора. — Мне нравится твой смех, — сказал Майк. Уилл замер. Секунда. Другая. — Майк… прекрати. — Я серьёзно, — Майк подался ближе, и Уилл почувствовал запах алкоголя — резкий, сладковатый, с нотками апельсина от пунша. От Майка несло, как от бочки, и Уилл невольно поморщился. — Я весь вечер пытаюсь понять, какого хрена со мной творится. — Ты пьян, — твёрдо сказал Уилл, отступая на шаг. Спина упёрлась в стену — дальше отступать было некуда. — Мы поговорим завтра, когда ты протрезвеешь. — Не хочу завтра, — Майк сделал шаг следом. Его голос стал тише, почти шёпотом — таким, который слышат только двое. — Хочу сейчас. Почему ты с ним? Почему не со мной? Уилл почувствовал, как внутри всё сжалось. От этих слов стало больно — не физически, а как-то по-другому, глубоко, там, где прячутся самые старые страхи и самые тщательно скрываемые надежды. — Майк, ты с Джейн, — напомнил он, стараясь говорить спокойно, хотя голос предательски дрожал. — Ты сам выбрал. — А что, если я ошибся? Сердце Уилла пропустило удар. Где-то в груди всё оборвалось и замерло. Эти слова — «а что, если я ошибся» — были теми самыми, которые он мечтал услышать четыре года назад. Или три. Или даже год назад. Но не сейчас. Не от пьяного Майка, который шатается и несёт чушь, потому что алкоголь развязал ему язык. — Ты не ошибся, — твёрдо сказал Уилл, и этот голос — его собственный — прозвучал незнакомо. Холодно. Решительно. — Ты любишь Джейн. Иди к ней. — Я люблю… — начал Майк, но не договорил. Потому что за его спиной уже стоял Лукас.

***

Лукас заметил их издалека. Стоя в кругу своих баскетболистов, он краем глаза уловил движение — как Майк отделился от компании и направился к Уиллу. Сначала он не придал этому значения — мало ли, друзья разговаривают. Но потом он увидел, как Майк нависает над Уиллом, загораживая его собой. Как Уилл пятится назад, упирается спиной в стену. Как его лицо становится бледнее обычного. Что-то щёлкнуло у Лукаса внутри. — Эй, твой друг чего-то взволнован, — заметил один из игроков, кивая в их сторону. Это был Джей — высокий парень с короткой стрижкой и добрым лицом. — Вроде он с тобой пришёл? Лукас уже не слушал. Он поставил стакан на стол — так резко, что пунш плеснулся через край, оставив красное пятно на скатерти — и двинулся через всю комнату. Лавируя между танцующими, он чувствовал, как внутри поднимается глухая злость — не на Майка, а на себя, за то, что не заметил раньше, не подошёл, оставил Уилла одного. — Майк, — сказал он, подходя и кладя руку на плечо друга. Пальцы сжались крепко, но не больно — скорее, уверенно. — Ты устал. Пойдём, я отведу тебя к Джейн. — Не лезь, — огрызнулся Майк, дёрнув плечом. Но Лукас не отпустил. — Идём, — повторил он спокойно, но в этом спокойствии была сталь. Он не повышал голоса, но Майк почему-то послушался — может, потому что Лукас был трезвее, а может, потому что в его голосе прозвучало что-то, чему невозможно было возразить. Он аккуратно, но настойчиво повёл Майка через комнату — одной рукой держа за плечо, другой придерживая за локоть, чтобы тот не упал. Майк попытался вырваться, но Лукас был сильнее, и сопротивление быстро сошло на нет. Джейн как раз закончила танцевать и стояла у окна, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Когда она увидела Лукаса, ведущего Майка, её лицо омрачилось. — Он перебрал, — сказал Лукас, передавая Майка ей. — Присмотри за ним. Джейн кивнула, обняла Майка за талию — он сразу поник, будто только сейчас осознал, как сильно устал. Она что-то зашептала ему на ухо, поглаживая по спине. Майк уткнулся ей в плечо — и больше не сопротивлялся. Лукас выдохнул — шумно, облегчённо — и вернулся к Уиллу.

***

— Ты как? — спросил Лукас, беря Уилла за руку и уводя от стены. Ладонь у него была тёплой, и Уилл не отнял руку. — Нормально, — ответил Уилл, но голос дрожал. Он всё ещё был бледным, и в глазах застыла тревога. — Врёшь, — сказал Лукас, усаживаясь на диван и придвигаясь ближе. — Садись. Диван был старым, продавленным — из тех, что достаются от родителей или покупаются на распродажах. Обивка была вельветовой, тёмно-бордовой, потёртой на подлокотниках и просиженной на сиденье. Когда они оба сели, диван прогнулся под их весом, и они сползли друг к другу — их бёдра соприкоснулись, плечи почти касались. Уилл почувствовал тепло, исходящее от Лукаса, и оно согревало лучше, чем камин. — Что он сказал? — тихо спросил Лукас, глядя не на Уилла, а куда-то вперёд — на танцующих, на мелькающие огни гирлянд, на дверь, в которую только что увели Майка. — Неважно, — Уилл покачал головой. — Он пьяный, он не помнит, что говорил. — А ты помнишь. Уилл промолчал. Он помнил. Каждое слово. Каждую интонацию. Как Майк сказал «мне нравится твой смех» — и в этот момент что-то внутри перевернулось, но не так, как раньше. Не больно. А странно. Как будто он смотрел фильм, который когда-то любил, но перерос. Лукас не стал давить. Он откинулся на спинку дивана и посмотрел в потолок, где крутилась диско-шар, рассыпая по комнате сотни маленьких бликов — белых, золотых, голубых. Один из них упал на лицо Лукаса, высветив линию скулы, ямочку на щеке, край губы. — Ты сегодня красиво выглядишь, — вдруг сказал он. Уилл повернул голову: — Ты уже говорил. — Я сказал «нормально». Это было враньё, — Лукас усмехнулся — криво, смущённо. — Ты выглядишь не нормально. Ты выглядишь так, что я не могу на тебя не смотреть. Уилл почувствовал, как кровь приливает к щекам — горячая, густая, заливающая всё лицо до самых ушей. Он надеялся, что в темноте веранды или в мигающем свете гирлянд это не так заметно. — Лукас, ты тоже выпил, — сказал он, чтобы сказать хоть что-то. — Немного, — согласился Лукас. — Но это не мешает мне говорить правду. Они замолчали. В гостиной играла музыка — снова быстрая, кто-то кричал, кто-то смеялся. А они сидели на продавленном вельветовом диване, в своём маленьком мире, и никто не обращал на них внимания. Даже если бы кто-то посмотрел в их сторону, он бы решил, что два старых друга просто отдыхают после долгого вечера. Но это было не так. — Лукас, — тихо сказал Уилл. — М? — Спасибо. Что пришёл. — Я всегда приду, — ответил Лукас так спокойно, будто это было самым очевидным в мире. Будто он не сделал ничего особенного. Будто это было так же естественно, как дышать. Они проговорили почти час. Лукас рассказывал смешные истории про свою команду — как однажды Джей пришёл на тренировку в разных кроссовках и не заметил этого до конца разминки. Как тренер, когда злится, начинает говорить на таком быстром испанском, что никто ничего не понимает, и они просто кивают. Как они однажды устроили соревнование по штрафным броскам, и Лукас проиграл новичку, и до сих пор ему это припоминают. Уилл рассказывал про то, как однажды чуть не поджёг художественный класс — оставил утюг для разглаживания бумаги включённым, и учительница пришла через час и сказала, что пахнет горелым. Про то, как он пытался нарисовать натюрморт с яблоком, а получился портрет соседской собаки. Про то, как его мама хранит все его детские рисунки в большой коробке под кроватью, и иногда они достают их и смеются. Они смеялись — вместе, легко, без напряжения, и Уилл забыл про Майка. Забыл про пьяные слова. Забыл про всё, что было до. Рядом с Лукасом было легко — как дышать. Как вдохнуть полной грудью после того, как долго сидел под водой. Он поймал себя на том, что смотрит на профиль Лукаса — на линию подбородка, на скулу, на ресницы, которые отбрасывали тень на щёку. И подумал: «Когда это случилось? Когда я начал смотреть на него так?» Ответа не было. Или он был, но Уилл боялся его признавать.

***

К двум часам ночи вечеринка начала затихать. Музыка стала тише — кто-то сделал звук на половину громкости, и теперь это было просто фоном, а не центральным событием. Гости разбрелись кто куда: кто-то сидел на диване и клевал носом, кто-то ушёл на улицу — курить или просто дышать свежим воздухом. Гирлянды всё так же мигали, но теперь в их свете не было праздничной суеты — только усталость и мягкая, тягучая истома. Джейн подошла к ним — пьяная, но державшаяся молодцом. Её глаза блестели, щёки раскраснелись, и на лбу выступила испарина. — Нам пора, — сказала она. Её голос звучал мягко, но в нём чувствовалась усталость. — Майк уже почти спит. Макс и Дастин тоже на пределе. Лукас кивнул, встал и потянул Уилла за собой. Его рука скользнула с плеча на локоть, с локтя на запястье — и на секунду их пальцы переплелись. Всего на секунду. Потом Лукас отпустил, пошёл собирать компанию. Сборы заняли минут пятнадцать. Нашли Дастина, который уснул в кресле в углу — его голова запрокинулась назад, рот приоткрылся, и очки съехали набок. Макс пришлось трясти его за плечо минуты три, прежде чем он открыл глаза и начал что-то бормотать про то, что он не спал, а просто думал с закрытыми глазами. Нашли Макс, которая договаривалась о чём-то с парнем, с которым танцевала — высоким блондином в клетчатой рубашке. Она обменялась с ним номерами, потом увидела Лукаса, подошла и сказала: «Мы ничего не обсуждали, не смотри на меня так». Нашли Майка — он сидел на крыльце, обхватив голову руками. Снег падал ему на волосы, на плечи, но он, казалось, не замечал. Джейн усадила его в машину первой — он вёл себя тихо, послушно, только на вопрос «как ты?» ответил что-то невнятное. Потом Дастин, потом Макс. — Только сначала всех развезём, потом тебя, — сказал Лукас Уиллу, открывая перед ним пассажирскую дверцу. — Договорились, — ответил Уилл, забираясь внутрь. Салон машины пах дымом (кто-то курил перед посадкой) и освежителем «Сосна». Двигатель завёлся не сразу — старый «Форд» чихнул, чихнул ещё раз и наконец ожил.

***

Макс вышла у своего дома первой. Её дом был маленьким, одноэтажным, с крыльцом, на котором стояла старая корзина для газет. Фонарь над дверью тускло светил жёлтым. Макс вылезла, на прощание чмокнула Лукаса в щёку — быстро, легко — и шепнула ему что-то, от чего он смущённо улыбнулся. Уилл не расслышал слов, но увидел, как уши Лукаса покраснели даже в темноте. Дастина едва добудились — он вылез, поправил очки, которые снова съехали на нос, и побрёл к двери, на ходу крикнув «с Рождеством!». Его фигура была нелепой в темноте — сутулая, с огромным рюкзаком, который он зачем-то взял на вечеринку. Джейн и Майка высадили последними. Дом Хопперов был тёмным — только свет в гостиной горел, оставленный, наверное, для них. Джейн помогла Майку выйти из машины — он всё ещё был шатким и вялым, — обняла его за талию и повернулась к Лукасу: — Спасибо, что подвёз. — Всегда пожалуйста, — ответил Лукас. — Уилл, — Джейн посмотрела на него. В её глазах не было ни укора, ни подозрений — только усталая, взрослая грусть. — С Рождеством тебя. — И тебя, — тихо ответил Уилл. Дверца хлопнула. Машина качнулась. И они остались вдвоём.

***

Машина медленно ехала по заснеженным улицам Хокинса. Дворники скрежетали по стеклу — мерно, убаюкивающе, — но снег уже почти не шёл, только редкие хлопья кружились в свете фар, будто танцевали. Ночь была тихой. Город спал — дома стояли тёмными, только изредка в окнах горел ночник или свет на кухне. Дороги были пустыми. Казалось, что они одни во всём мире. — Хорошая была вечеринка, — сказал Уилл, чтобы нарушить тишину. Его голос в пустоте салона прозвучал громче, чем он ожидал. — Мне понравилось. — Мне тоже, — ответил Лукас, не глядя на него. Они подъехали к дому Байерсов. Стояла глубокая ночь, и все окна были тёмными — мама давно спала. Луна скрылась за тучами, и снег не отражал света, делая ночь особенно чёрной и плотной. Лукас заглушил двигатель, но не открыл дверцу. Сидел, сжимая руль, и смотрел в лобовое стекло. Его пальцы побелели на чёрном пластике. В салоне было тихо — двигатель остывал, издавая редкие щелчки. Уилл потянулся к ручке, но не вышел. Что-то держало его. Какая-то невидимая нить. — Лукас? — позвал он. — А? — Ты чего? Лукас повернулся к нему. В свете приборной панели его лицо казалось высеченным из тени и света — резкие скулы, твёрдая линия губ, глаза, в которых отражались зелёные огоньки индикаторов. В этих глазах было что-то, чего Уилл раньше не видел. Что-то большое, тёплое, пугающее. — Я хочу кое-что сделать, — сказал Лукас тихо. Голос его дрогнул — первый раз за весь вечер. — Но боюсь, что это всё разрушит. Уилл замер. Воздух в салоне стал тяжёлым, почти осязаемым. Сердце забилось где-то в горле. — Что разрушит? — спросил он, хотя, кажется, догадывался. Лукас не ответил. Вместо этого он медленно, очень медленно, давая Уиллу время отстраниться, подался вперёд. Секунда — их разделяло только пространство между сиденьями. Другая — Уилл чувствовал дыхание Лукаса на своей щеке. Третья — он закрыл глаза. Поцелуй был мягким. Осторожным. Почти робким — как будто Лукас боялся сломать что-то хрупкое. Губы его пахли пуншем — сладким, с нотками апельсина, — и были тёплыми, сухими. Уилл не отстранился. Наоборот — его рука сама поднялась и легла на плечо Лукаса, пальцы вцепились в ткань тёмной рубашки — сильно, почти отчаянно, будто он боялся, что Лукас исчезнет, растворится, окажется сном. Они целовались, наверное, всего несколько секунд. А может, целую вечность. Время потеряло смысл. Потом Лукас отстранился, тяжело дыша. Его лоб коснулся лба Уилла — случайно или специально. — Прости, — сказал он. — Я не должен был… — Не извиняйся, — перебил Уилл. Голос прозвучал хрипло, как будто он долго молчал. Они смотрели друг на друга. Лукас улыбнулся — неуверенно, впервые за всё время. Эта улыбка была не похожа на его обычные — уверенные, спортивные, победные. Эта была робкой, почти детской. — С Рождеством, Байерс, — сказал он. — С Рождеством, Синклер, — ответил Уилл и выскользнул из машины.

***

Уилл тихо прошёл в свою комнату. Мама спала — он слышал её размеренное дыхание через стену. Он не зажёг свет, не шумел. Скинул куртку на стул, ботинки пнул под кровать и рухнул на кровать лицом в подушку. Сердце колотилось так, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди, пробить рёбра, отпечататься на простыне. Он лежал на спине, смотрел в потолок, где проходили тени от машин за окном, и улыбка не сходила с его лица. Губы горели — там, где их касался Лукас. Лукас его поцеловал. Лукас его поцеловал. Он перевернулся на бок, обнял подушку — сжатую, прохладную, — и замер на секунду, прижимая её к груди. Потом, не сдержавшись, дрыгнул ногами — по-детски, по-глупому, как девчонка в дурацком фильме. Кровать скрипнула. Ему было всё равно. Его целовал Лукас. Но потом горячая волна схлынула, и включилась голова — холодная, трезвая, которая всегда портила всё веселье. «Он не признавался мне в любви», — подумал Уилл, сжимая подушку крепче. — «Мы оба были пьяны. Может, он просто… не знаю. Решил попробовать?» Улыбка сползла с лица, как снег с крыши под солнцем. «А что, если завтра он скажет, что это была ошибка? Что мы слишком много выпили? Что он не это имел в виду?» Уилл перевернулся на спину и уставился в потолок. Подушка выпала из рук и упала на пол, но он не стал её поднимать. Потом он подумал о Майке. О его пьяных словах: «Мне нравится твой смех». «Почему ты с ним, а не со мной?». О том, как он подошёл слишком близко, навис, загородил собой свет. Как пахло от него алкоголем — приторно, тяжело. «Что это было?» — спросил он себя. — «Ревность? Тоска? Или он правда…?» Он не закончил мысль. Не хотел. Слишком много всего за один вечер. Слишком много эмоций — ярких, разноцветных, как гирлянды на веранде. Слишком много вопросов — тяжёлых, без ответов. Он закрыл глаза и медленно, по сантиметру, провалился в сон. Последнее, что он вспомнил, — это вкус пунша на губах Лукаса. Сладкий. Тёплый. Рождественский. Он уснул с улыбкой. Несмотря ни на что.