Третий лишний, или Как я перестал ждать

Уилл проснулся от запаха корицы. Он витал по всему дому — тёплый, сладкий, уютный, — просачиваясь в каждую щель, под одеяло, в ещё сонное сознание. Где-то на кухне гремела посудой мама — наверное, пекла рождественский пирог, как делала каждое утро 25 декабря, сколько Уилл себя помнил. Он перевернулся на спину и уставился в потолок. Было раннее утро — за окном ещё не рассвело, и снег за стеклом казался тёмно-синим, почти чёрным. Только где-то на востоке начинала розоветь полоска неба, обещая ясный день. Губы всё ещё помнили вчерашний вечер. Уилл прикоснулся к ним пальцами — осторожно, будто проверяя, не приснилось ли ему. Нет, не приснилось. Лукас целовал его. В машине. Под светом приборной панели, когда снег кружился за окном, а весь мир спал. «Не думай об этом», — сказал он себе, садясь на кровати. — «Сегодня Рождество. Сегодня нет места сомнениям». Он спустился вниз, где мама уже накрывала стол — белая скатерть, тарелки с голубой каёмочкой, свечи, которые зажигали только по праздникам. В углу гостиной стояла ёлка — живая, пахнущая хвоей, украшенная старыми игрушками, некоторые из которых помнили ещё дедушку. — С Рождеством, милый, — Джойс обняла его, и он уткнулся носом в её плечо, вдыхая знакомый запах — выпечка, кофе, что-то ещё, неуловимое, родное. — С Рождеством, мам. Подарки были скромными — как всегда. Краски, которые он просил. Новый альбом для рисования. Тёплый шарф, связанный мамиными руками — немного кривой, но невероятно мягкий. А потом раздался звонок в дверь. Уилл пошёл открывать, хотя знал, кто это будет. Сердце забилось быстрее — так быстро, что стало трудно дышать. На пороге стоял Лукас. В толстовке — той самой, тёмно-зелёной — и джинсах, промёрзший, с красными щеками и носом. В руках он держал свёрток, завёрнутый в золотистую бумагу с нарисованными оленями. Снег таял на его волосах, превращаясь в мелкие капли. — С Рождеством, — сказал он. Голос у него был хриплым — то ли со сна, то ли от волнения. — С Рождеством, — ответил Уилл, отступая, чтобы впустить его. Они прошли в гостиную. Мама тут же напоила Лукаса чаем с пирогом, и они сидели втроём — как будто Лукас был частью семьи. Уилл заметил, что мама смотрит на Лукаса с какой-то особенной теплотой, и почувствовал, как щёки розовеют. Потом мама оставила их вдвоём — сказала, что пойдёт мыть посуду, хотя тарелки были ещё чистыми. Лукас протянул Уиллу свёрток. — Открывай. Уилл взял подарок дрожащими руками. Золотая бумага зашуршала, лента упала на пол. Внутри оказалась небольшая коробка из тёмного дерева — гладкая, полированная, с резной крышкой. Уилл открыл её и замер. Там лежал набор кистей. Не простых — дорогих, профессиональных, с тончайшим ворсом и длинными ручками из светлого дерева. Уилл видел такие только в каталогах, куда заглядывал с завистью, зная, что никогда не сможет себе их позволить. — Я спросил у Майка, что ты любишь, — тихо сказал Лукас, пока Уилл рассматривал кисти, боясь дышать. — Он сказал, что ты ценишь вещи, сделанные руками. Но я не умею… ну, рисовать, например. Или делать что-то красивое. Поэтому я подумал… если я не могу сделать тебе подарок своими руками, пусть хотя бы руки, которые ты любишь, получили то, что им нужно. Уилл поднял на него глаза. На глазах блестели слёзы — глупые, нелепые слёзы, которые он не мог сдержать. — Лукас, это… это слишком дорого. — Не дороже того, что ты мне подарил, — ответил Лукас. — Рисунок. Я повесил его над кроватью. Чтобы видеть каждое утро. Уилл не нашёл, что сказать. Вместо этого он сделал то, что казалось единственно правильным — шагнул вперёд и обнял Лукаса. Крепко. Так, чтобы тот почувствовал, как сильно Уилл благодарен. Не за кисти — за то, что он есть. За то, что пришёл. За то, что не боится. Лукас обнял в ответ — осторожно, но крепко, уткнувшись носом в Уиллово плечо. — Спасибо, — прошептал Уилл. — Всегда пожалуйста, — так же тихо ответил Лукас. Они стояли так — долго, наверное. А потом мама позвала их пить чай, и всё стало просто — как будто ничего не случилось. Как будто поцелуя в машине не было. Как будто они просто друзья. Но Уилл знал. И Лукас знал. И этого было достаточно.

***

Оставшиеся каникулы пролетели как один день. Уилл рисовал новыми кистями — они были лёгкими, послушными, словно продолжали его руку, а не просто держали краску. Лукас приходил почти каждый день — они смотрели фильмы, играли в настольные игры с мамой, гуляли по заснеженному Хокинсу. Пару раз к ним присоединялись Дастин и Макс — ходили в кино, в кафе, катались на санках с горки за школой. Майк не приходил. Он писал в чат, что занят, но Уилл чувствовал — дело не в занятости. Что-то изменилось. Или, может быть, наоборот — что-то наконец-то стало становиться на свои места. Джейн тоже не появлялась. Она отвечала на сообщения коротко, односложно, и даже Дастин заметил, что она какая-то грустная. — Может, у них с Майком проблемы? — предположил Дастин однажды, когда они сидели в закусочной и ели мороженое, хотя на улице было минус десять. — Не наше дело, — ответила Макс, но посмотрела на Джейн с беспокойством. А Уилл думал о том, что каникулы скоро закончатся. И о том, что Лукас так и не заговорил о том поцелуе. Они оба молчали — как будто заключили молчаливое соглашение. Не сейчас. Не тогда, когда всё так хорошо. Не тогда, когда они просто наслаждаются друг другом без ярлыков и обязательств. Но иногда, когда Лукас думал, что Уилл не смотрит — он смотрел. Долго. Тепло. И в этих взглядах было всё, что не нужно было произносить вслух.

***

Каникулы закончились так же внезапно, как и начались. Утром третьего января Уилл стоял у шкафчика и перекладывал учебники, чувствуя, как непривычно тяжело после двух недель безделья. Коридоры снова наполнились людьми, гамом, хлопаньем дверей. В школе было холодно — отопление работало плохо, и все ходили в куртках, не снимая. Окна запотели, и на стеклах кто-то нарисовал пальцами рождественские звёзды. — С возвращением, — сказал Дастин, подходя и хлопая его по плечу. — Как отдохнул? — Хорошо, — улыбнулся Уилл. — А ты? — Очень. Сьюзи приехала на три дня. Мы с ней… — он замялся, покраснел и не договорил. — Не надо подробностей, — поморщилась Макс, подходя с другой стороны. — Я только проснулась, у меня психика не готова. Они засмеялись. Всё было как раньше — только Лукас задерживался (утренняя тренировка), а Майк и Джейн… Майк и Джейн стояли у окна в конце коридора. Они не обнимались. Не держались за руки. Стояли рядом, но между ними было расстояние — как будто невидимая стена, которую никто не мог объяснить. Джейн смотрела в окно. Майк смотрел в пол. Потом Джейн что-то сказала — тихо, так, что никто не услышал. Майк кивнул, не поднимая головы. И они разошлись в разные стороны — Майк к шкафчикам, Джейн к выходу. Уилл заметил это краем глаза. И что-то кольнуло в груди — не боль, а предчувствие. «Что-то произошло», — подумал он. — «Что-то изменилось».

***

Майк сидел на уроке истории и не слушал. Перед ним лежал раскрытый учебник, но глаза скользили по строчкам, не задерживаясь. Мысли были далеко — в той ночи. На вечеринке. В разговоре с Уиллом, который он помнил отрывками, как старую, засвеченную плёнку. «Мне нравится твой смех». Он сказал это. Он помнил, как сказал это. Помнил, как Уилл отшатнулся, как в его глазах мелькнул страх. Или нет — не страх. Что-то другое. Усталость? Разочарование? Майк закрыл учебник и уставился на доску. Каникулы он провёл в размышлениях. В одиночестве — потому что Джейн не звонила, а он не звонил ей. Они обменялись парой дежурных сообщений на Рождество, и на этом всё. Тишина. Пустота. Которая почему-то не пугала. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и думал. О Джейн — о том, как они начали встречаться. Как он подошёл к ней после одной из тренировок (она тогда ждала Хоппера), как сказал что-то неловкое, как она улыбнулась. Ему нравилось, как она улыбается. Тихая, спокойная улыбка, без вызова, без претензий. Ему нравилось, что она не требовала от него объяснений. Не спрашивала, почему он иногда смотрит в пустоту. Почему иногда становится грустным без причины. Она принимала его таким, какой он есть. И этого должно было быть достаточно. Но не было. Потому что каждый раз, когда он думал о том, что чувствует, когда видит Джейн, он сравнивал. Сравнивал с тем, что чувствовал, когда видел Уилла. Когда Уилл смеялся — Майк хотел, чтобы этот смех был обращён к нему. Когда Уилл рисовал — Майк хотел сидеть рядом и смотреть, как двигается его рука. Когда Уилл был рядом — Майк чувствовал, что мир становится правильным. Как будто головоломка сложилась, и не нужно больше искать недостающую деталь. С Джейн он не чувствовал этого. С Джейн было спокойно, тепло, уютно — но не правильно. Не до конца. Как дом, в котором не хватает одной стены — вроде стоишь, а ветер всё равно продувает. Майк понял это на каникулах. Окончательно. Бесповоротно. Он не любил Джейн. И, кажется, никогда не любил. Он хотел любить. Он старался. Он делал всё, что должен был делать нормальный парень в нормальных отношениях. Но сердце не слушалось. Оно тянулось к другому — всегда, с самого начала, просто Майк отказывался это видеть. Он сошёлся с Джейн, когда уже начал влюбляться в Уилла. Неосознанно. На автомате. Потому что так было проще. Потому что смотреть на Уилла и хотеть быть с ним — было страшно. А с Джейн — безопасно. И теперь он сидел на уроке истории, сжимая ручку так, что она трещала, и думал: «Как я мог быть таким слепым?».

***

Джейн позвонила ему вечером третьего января. — Нам нужно поговорить, — сказала она. Голос был спокойным — слишком спокойным. — Знаю, — ответил Майк. Они встретились в парке, у замёрзшего пруда. Солнце уже село, и фонари отбрасывали на снег жёлтые круги. Было холодно — пар валил изо рта, пальцы немели даже в перчатках. Джейн стояла, засунув руки в карманы пуховика, и смотрела на лёд. — Я не люблю тебя, — сказала она. Майк вздрогнул. Он ожидал чего угодно — слёз, упрёков, попыток сохранить отношения. Но не этого. — Что? — переспросил он. — Я не люблю тебя, — повторила Джейн, не оборачиваясь. — Думала, что люблю. Но поняла на каникулах. Я не скучала по тебе. Совсем. Майк молчал. — И ты не скучал по мне, — продолжила она. — Я видела. Ты смотрел на меня, но не видел. Ты всегда смотрел… мимо. — Джейн… — Не надо, — она повернулась к нему. Её глаза были сухими — ни слезинки. — Я не злюсь. Я понимаю. Ты не виноват, что влюблён в другого. Майк замер. — Что? — выдавил он. — Я видела, как ты смотришь на Уилла, — спокойно сказала Джейн. — Всегда. С первого дня. Я просто надеялась, что это пройдёт. Майк открыл рот, закрыл. Слова застряли где-то в горле. — Прости, — наконец сказал он. — Не нужно, — Джейн покачала головой. — Не за что извиняться. Ты не выбирал. Они стояли в тишине. Снег скрипел под ногами, и где-то вдалеке лаяла собака. — Хоппер знает? — спросил Майк. — Знает, — кивнула Джейн. — Я сказала ему сегодня утром. Он… обрадовался. — Обрадовался? — удивился Майк. — Он никогда не был в восторге от нас, — Джейн усмехнулась — грустно, краешком губ. — Говорил, что я слишком молода для серьёзных отношений. И что у тебя… — она запнулась. — Что у тебя есть кто-то другой, кто важнее меня. Майк опустил голову. — Он был прав, — тихо сказал он. — Я знаю, — ответила Джейн. Она шагнула вперёд, положила руку ему на плечо — коротко, по-дружески. — Не будем делать из этого драму, ладно? Мы не враги. — Не будем, — согласился Майк. Они обнялись — быстро, неловко, как два человека, которые больше не знают, как быть близко. И разошлись в разные стороны. Майк шёл домой и чувствовал странное облегчение. Внутри была пустота — но не та, которая пугает. А та, которую можно заполнить. Когда-нибудь. Чем-нибудь. Кем-нибудь. Он знал кем. Но не был уверен, что имеет право.

***

В школе никто ничего не заметил. Майк и Джейн по-прежнему стояли рядом, разговаривали, иногда смеялись. Но Уилл чувствовал — что-то изменилось. Исчезло то напряжение, которое раньше было между ними. Исчезли прикосновения — руки уже не искали друг друга. Он хотел спросить — у Майка? у Джейн? — но не решился. — Ты заметил? — спросил его Лукас, когда они сидели на истории. — Что? — Майк и Джейн. Они больше не… ну, ты понял. — Заметил, — кивнул Уилл. — Как думаешь, они расстались? — Не знаю. Может быть. Лукас помолчал, потом тихо сказал: — Это ничего не меняет. — Что именно? — не понял Уилл. — Всё, — ответил Лукас и уткнулся в тетрадь, давая понять, что разговор окончен. Уилл смотрел на его профиль и думал о том, что жизнь меняется. И иногда — иногда — она меняется к лучшему.

***

Майк сидел в своей комнате и смотрел на фотографию, где они с Джейн смеются на фоне какого-то парка. Он взял её в рамке, посмотрел, поставил обратно. Потом достал старую фотографию — с того лета, когда им было двенадцать. Они с Уиллом сидят на крыльце, едят мороженое, и Уилл улыбается — по-настоящему, широко, с закрытыми глазами. Майк провёл пальцем по его лицу. — Прости, — прошептал он. — За всё. Что я не заметил. Что испугался. Что выбрал не того. Фотография молчала. За окном падал снег. Январь только начинался. И Майк понял, что ему предстоит долгий путь — не к Джейн, не к кому-то новому. А к себе. И к Уиллу, которого он потерял задолго до того, как понял, что хотел бы удержать. Он лёг на кровать, закрыл глаза и пообещал себе, что не будет больше врать. Ни себе. Ни другим. Даже если правда будет стоить ему всего.