Третий лишний, или Как я перестал ждать

Март уходил неохотно. Ещё в первой половине месяца снег валил стеной, и дороги в Хокинсе превращались в кашу из грязи и льда. Но ближе к апрелю что-то сломалось в погоде — будто кто-то переключил рычаг. Температура поползла вверх, снег начал таять, обнажая чёрную, мокрую землю, и в воздухе запахло весной — сыростью, прелыми листьями и чем-то новым. Уилл любил это время. Не резкий переход от зимы к лету, а медленное, тягучее ожидание. Когда утром ещё холодно, а днём уже можно ходить без шапки. Когда солнце светит ярче, и даже серое небо кажется выше. Апрель пришёл незаметно — как гость, который не стучится в дверь, а просто оказывается внутри. И вместе с апрелем пришло что-то новое и в отношениях Уилла и Лукаса.

***

После той ночи, когда они останавливались на полпути, между ними словно исчезла какая-то невидимая стена. Не то чтобы раньше она была — но теперь Уилл чувствовал себя с Лукасом как-то по-другому. Спокойнее. Доверчивее. Как будто они перешли какую-то черту, за которой не было места страху. Лукас не давил. Ни разу. Он по-прежнему был нежен, внимателен, терпелив. Он целовал Уилла так, будто тот был самым хрупким существом на земле, но в этих поцелуях уже не было той голодной, почти отчаянной страсти, которая напугала их обоих в ту ночь. Она никуда не делась — Уилл чувствовал это. Просто Лукас научился её сдерживать. Или прятать. Или ждать. — Ты не против, если мы просто посидим сегодня? — спросил он однажды, когда они приехали к нему после школы. — Не против, — ответил Уилл. Они сидели на диване, держась за руки, и говорили о всякой ерунде — о школе, о баскетболе, о том, что Дастин опять влюбился в кого-то (в сотый раз за месяц), а Макс наконец сказала Роджеру, что любит его, и тот чуть не уронил телефон в суп. Уилл смеялся, и Лукас смотрел на него с такой теплотой, что Уиллу становилось одновременно и жарко, и немного страшно — от того, как сильно его любят. Он сам не понимал, чего боится. Лукас был мягким, Лукас не торопил, Лукас готов был ждать сколько угодно. Но внутри Уилла жил маленький, настырный голос, который шептал: «А вдруг ты никогда не будешь готов? А вдруг он устанет ждать? А вдруг ты его потеряешь?». Уилл отгонял эти мысли. Но они возвращались — особенно по ночам, когда он лежал в кровати и смотрел в потолок. Он хотел быть готовым. Правда хотел. Но каждый раз, когда дело доходило до грани, внутри что-то щёлкало — и он отстранялся. «Я люблю тебя», — думал Уилл. — «Я так сильно тебя люблю. Почему мне так страшно?» Он не знал ответа. И боялась, что ответ ему не понравится.

***

Ещё одним удивлением был Майк. Лукас ожидал, что после того разговора на парковке Майк станет агрессивнее, настырнее, будет пытаться вернуть Уилла любой ценой. Но ничего такого не произошло. Майк был спокоен. Не то чтобы он смирился — Лукас видел, как он иногда смотрит на Уилла, и в этом взгляде всё ещё была тоска. Но Майк больше не делал попыток. Не подходил близко. Не говорил тех слов, которые рвались наружу. Вместо этого он начал проводить время с Уиллом так, как они проводили его раньше — до того, как всё перепуталось. В апреле они несколько раз оставались после школы — просто сидели в пустом классе, болтали, вспоминали детство. Майк рассказывал о своих проблемах — об учёбе, о родителях, о том, что не знает, кем хочет стать, когда вырастет. Уилл слушал. Отвечал. Советовал. Как лучший друг. Как старый, верный друг, который всегда рядом. И это было странно — одновременно и правильно, и неправильно. Потому что Уилл чувствовал, что Майк всё ещё надеется. Что он ждёт. Что он не сдался — просто взял паузу. Лукас видел это и удивлялся. — Он тебя не достаёт? — спросил он однажды вечером, когда они лежали в обнимку на кровати Уилла. — Нет, — ответил Уилл. — Он ведёт себя нормально. По-дружески. — Слишком по-дружески, — заметил Лукас. — Может быть. Но я не хочу его отталкивать. Он мой лучший друг. Лукас не спорил. Он понимал, что Уилл прав. И что если запретить ему общаться с Майком — это сделает только хуже. Но внутри всё равно сидела маленькая, холодная игла ревности. Он не показывал её. Но она была.

***

Апрель тянулся медленно, наполненный мелочами, которые и составляют жизнь. По утрам Лукас заезжал за Уиллом, и они ехали в школу, слушая радио. Иногда молчали. Иногда болтали. Иногда Лукас пел — фальшиво, но с такой самоотдачей, что Уилл не мог не улыбаться. В школе они сидели рядом на общих уроках, и никто ничего не замечал — или делал вид, что не замечает. Дастин был занят Сьюзи, Макс — Роджером, Джейн — собой. Только иногда Макс бросала на них быстрые, понимающие взгляды и улыбалась краешком губ. После уроков они часто оставались вдвоём — в художественном классе, в библиотеке, в машине на парковке. Говорили. Целовались. Просто сидели рядом, слушая тишину. В выходные Уилл иногда приходил к Лукасу домой — теперь это стало привычкой. Они смотрели фильмы, играли в приставку, ели пиццу. Иногда Лукас помогал Уиллу с домашним заданием по математике (хотя сам понимал в ней ненамного больше), а Уилл объяснял Лукасу, как рисовать тени, чтобы они выглядели реалистично. — Ты терпеливый, — сказал как-то Лукас, когда Уилл в пятый раз показывал ему, как правильно держать карандаш. — Это потому что я люблю тебя, — ответил Уилл. Лукас посмотрел на него — долго, тепло, и поцеловал так, что у Уилла подкосились ноги.

***

В середине апреля Уилл решился на то, чего боялся дольше всего. Он сказал маме. Они сидели на кухне после ужина. Джойс пила чай с мятой, Уилл крутил в руках чашку, не решаясь поднять глаза. — Мам, — начал он. Голос дрогнул. — Что? — Джойс отставила чашку и посмотрела на него. Уилл сделал глубокий вдох. — У меня есть парень. Мы встречаемся. Это Лукас. Он сказал это быстро, одним выдохом, будто боялся, что если не сказать сейчас — не скажет никогда. Джойс молчала. Уилл поднял глаза. Она смотрела на него — не зло, не удивлённо, не испуганно. А как-то… тепло. И грустно. И светло одновременно. — Я знаю, — сказала она. Уилл замер. — Что? — Я знаю, — повторила Джойс. — Я не слепая, Уилл. Я вижу, как ты на него смотришь. Как он на тебя смотрит. Я ждала, когда ты скажешь сам. Уилл почувствовал, как к горлу подступает комок. — Ты не злишься? — За что? — Джойс наклонила голову. — За то, что мой сын счастлив? За то, что он нашёл кого-то, кто его любит? — Но это Лукас, — тихо сказал Уилл. — Мы оба парни. — Я знаю, — кивнула Джойс. — И что? Уилл не знал, что ответить. — Я знаю Лукаса, — продолжила Джойс. — Я знаю его с детства. Он хороший мальчик. Он прошёл с нами через всё — через Изнанку, через монстров, через те дни, когда я думала, что схожу с ума. Я доверяю ему. И если он делает моего сына счастливым — я за него только рада. — Мам… — Уилл не сдержался — слёзы потекли по щекам. Джойс встала, обошла стол и обняла его. Крепко. Так, как обнимают только матери — когда знают, что их ребёнок прошёл через ад и наконец-то нашёл покой. — Ты заслуживаешь счастья, — сказала она в его волосы. — Ты так много через всё прошёл. Ты заслуживаешь быть любимым. Уилл плакал. И улыбался. И чувствовал, как с плеч падает огромный, тяжёлый груз, который он тащил годами. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — ответила Джойс. Она отпустила его, вытерла слёзы с его лица и улыбнулась. — Приводи его в гости почаще. Я буду печь ему пироги. Уилл засмеялся — сквозь слёзы, шумно, счастливо. В тот вечер он позвонил Лукасу и сказал: — Мама знает. И она за нас рада. На том конце провода повисла тишина. Потом Лукас выдохнул — так же, как выдыхал Уилл, когда признавался. — Я рад, — сказал он. — Очень рад. — Я тебя люблю, — сказал Уилл. — И я тебя. Завтра увидимся. — Увидимся. Уилл лёг спать с лёгким сердцем. Впервые за долгое время — без страха, без тревоги, без сомнений.

***

Апрель подходил к концу. Дни стали длиннее, солнце — ярче, и на деревьях начали набухать почки. Хокинс медленно просыпался от зимней спячки. Уилл и Лукас проводили вместе почти всё свободное время. Они гуляли по городу, сидели в кафе, ели мороженое (хотя на улице было ещё прохладно). Иногда к ним присоединялись Дастин и Макс, и тогда компания была шумной, весёлой, почти как в старые добрые времена. Майк тоже иногда приходил. Он смеялся, шутил, спорил с Дастином о музыке. И никто, глядя на него, не сказал бы, что у него болит сердце. Но Уилл знал. Он видел это по тому, как Майк иногда замолкал посреди фразы, глядя куда-то вдаль. Как его улыбка становилась чуть грустнее, когда Лукас брал Уилла за руку. Он никому не говорил об этом. Даже Лукасу. — Ты счастлив? — спросил однажды Майк, когда они остались вдвоём на крыльце школы. — Да, — ответил Уилл. — Очень. Майк кивнул. — Тогда я рад, — сказал он. — Правда. Уилл не знал, правда это или нет. Но он хотел верить.

***

В последний день апреля Лукас и Уилл сидели на крыше дома Синклеров. Было тепло — почти по-летнему. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в розовый и оранжевый. — Знаешь, — сказал Лукас, глядя на закат, — я никогда не думал, что буду так счастлив. — Я тоже, — ответил Уилл. Он сидел, прижавшись к плечу Лукаса, и смотрел на огни города, которые зажигались один за другим. — Ты не жалеешь? — спросил Лукас. — О чём? — О нас. О том, что всё так вышло. Уилл повернул голову и посмотрел на него. В свете заката лицо Лукаса казалось золотым — мягким, тёплым, родным. — Ни разу, — сказал Уилл. — Ни разу. Лукас улыбнулся и поцеловал его — легко, нежно, обещающе. Закат догорал. А впереди был май — и всё лето, и, может быть, целая жизнь.