Третий лишний, или Как я перестал ждать

Лето пришло в Хокинс внезапно — как удар по голове. Ещё вчера было прохладно, а сегодня солнце пекло так, что асфальт плавился, и воздух дрожал над дорогой. Майк сидел в своей комнате с закрытыми шторами и смотрел в потолок. Он делал так уже который день. После школы он редко выходил на улицу. Отмазывался от встреч с друзьями — то голова болит, то устал, то родители просили помочь. Дастин звонил, звал гулять. Макс писала, спрашивала, жив ли он. Уилл тоже иногда писал — коротко, по-дружески: «Как ты? Давно тебя не видели». Майк отвечал односложно. Не потому, что не хотел общаться. А потому, что боялся. Боялся смотреть Уиллу в глаза. Потому что каждую ночь, когда город засыпал, с Майком происходило то, от чего он себя ненавидел.

***

Он не мог контролировать свои мысли. Они приходили сами — липкие, навязчивые, горячие, как только он выключал свет. Он лежал на кровати, смотрел в темноту и представлял. Уилла и Лукаса. Он представлял, как они касаются друг друга. Как шепчут что-то — не разобрать слов, но голоса тихие, хриплые, ласковые. Как Уилл запрокидывает голову, и на его лице появляется то выражение, которое Майк видел всего раз — когда они целовались той холодной зимой. А потом фантазия уходила дальше. Майк представлял их вместе. Уилла и Лукаса в его собственной постели, на его простынях. В голове крутились картинки — отрывистые, грязные, жаркие, от которых перехватывало дыхание. Он слышал — или ему казалось, что слышит — как Уилл стонет. Как Лукас шепчет его имя. Как их тела двигаются в такт — сначала медленно, потом быстрее, отрывистее, до хриплых вскриков. В эти моменты Майк чувствовал, как кровь приливает к паху. Как член твердеет под тканью пижамных штанов — почти болезненно, неумолимо. Он пытался не трогать себя. Сжимал простыни, кусал губу, закрывал глаза — но картинки становились только ярче. И тогда он сдавался. Он запускал руку под резинку штанов, обхватывал себя и начинал двигать ладонью — сначала медленно, словно через силу, потом быстрее, под ритм собственных фантазий. Он представлял, как Уилл сжимается вокруг Лукаса. Как Лукас входит в него — глубоко, почти грубо. Как Уилл выгибается, царапает спину парня, шепчет его имя снова и снова. — Лукас... Лукас... Майк стискивал зубы, чтобы не застонать вслух. Он доводил себя до предела — до того момента, когда всё тело содрогалось, а из сжатых губ вырывался хриплый, сдавленный выдох. Тёплая липкая жидкость заливала пальцы и живот. А потом наступала тишина. Он лежал в темноте, тяжело дыша, и смотрел в потолок. Пахло потом и спермой. Рука была липкой. И к горлу подкатывал комок. Он скулил — тихо, в ту же подушку, в которую только что пускал слюни, утыкаясь лицом во влажную ткань, чтобы заглушить звуки собственного унижения. Слёзы текли по щекам — солёные, горячие, бесполезные. Он ненавидел себя. За эти картинки. За эти стоны. За то, что его тело откликалось на то, от чего разум должен был отвернуться. Но главное — он ненавидел себя за то, что после всего этого хотел продолжения. Хотел снова представить. Хотел ещё.

***

Днём Майк прокручивал в голове другой вопрос — мучительный, навязчивый, который вгрызался в мозг, как заноза. «А было ли у них уже? Хоть что-то?» Он не знал. И не хотел знать. Но мысли лезли сами. Он вспоминал, как Уилл выглядел в последние недели школы — спокойный, расслабленный, счастливый. Как иногда на его шее появлялись маленькие красные пятна — засосы, которые он прятал под воротником. Как Лукас смотрел на него — голодно, собственнически, как будто видел что-то, что больше никто не видел. Майк представлял, как это могло случиться. В доме Лукаса, когда родителей нет. На диване, под пледом. Или в кровати — на той самой, где Лукас спит каждую ночь. Он представлял Уилла — растерянного, но доверчивого. Лукаса — нежного, но настойчивого. Представлял, как они в первый раз путаются, как ищут друг друга в темноте, как Уилл тихо вскрикивает, когда Лукас входит в него. И после этих мыслей ему становилось физически плохо. Не потому, что это было отвратительно. А потому, что это было красиво. Потому что Уилл на этих картинках был счастлив. Потому что Майк хотел оказаться на месте Лукаса. Или хотя бы быть рядом. Или хотя бы смотреть. Он ненавидел себя за это. Но не мог остановиться.

***

Потом начались сны. В них всё было ещё запутаннее — и ещё откровеннее. Майку снилось, что они втроём — он, Уилл и Лукас — в одной комнате. Сначала темно, ничего не видно, только голоса. Голос Уилла — тягучий, просящий, срывающийся на стоны. Голос Лукаса — низкий, хриплый, успокаивающий и подталкивающий одновременно. А потом появляется свет, и Майк видит: они уже ублажают Уилла вдвоём. Лукас обнимает Уилла сзади — прижимается к его спине, целует шею, водит ладонями по груди, по животу, ниже. А Майк стоит напротив, смотрит прямо в глаза Уиллу и видит в них не страх, не отвращение — только желание и доверие. Майк тянется к Уиллу. Целует — жадно, глубоко, проникая языком. И сквозь этот поцелуй, сквозь губы Уилла, он чувствует, как его целует Лукас. Тепло передаётся через тело Уилла, замыкая круг. Они двигаются в одном ритме — двое парней, соединённые через третьего. Они делают Уиллу хорошо — одновременно, с двух сторон. Ладони Майка на бёдрах Уилла. Ладони Лукаса на его талии. Их пальцы встречаются где-то на животе Уилла, переплетаются на секунду. И в этот момент Майк чувствует странное, почти пугающее притяжение к Лукасу — не соперничество, а странное единство. Во сне Майк поднимает взгляд на Лукаса — прямо через плечо Уилла, через его дрожащее тело. И Лукас смотрит на него так, будто одобряет. Будто говорит без слов: да, так правильно, мы оба хотим его. И тогда Майк делает то, чего никогда бы не сделал наяву. Он тянется к Лукасу — через Уилла — и их губы встречаются. Поцелуй получается странным — скользким, разделённым дыханием Уилла, но от этого только острее. Майк чувствует вкус Лукаса, смешанный со вкусом Уилла. Чувствует, как тот отвечает — неуверенно, но не отстраняясь. Уилл между ними стонет громче — и от этого стона Майк просыпается. Сердце колотится где-то в горле. Тело горит — член твёрдый, почти болезненный, упирается в живот. Пот заливает спину. Дыхание сбитое, горячее. Он сидит на кровати, обхватив голову руками, и шепчет в пустоту: — Что со мной не так? Что со мной не так? Стыд накрывает с головой — тяжёлый, липкий, невыносимый. Но где-то глубоко, под этим стыдом, пульсирует другое чувство — горячее, жадное, неконтролируемое. Он хочет этот сон снова. Хочет почувствовать тот поцелуй сквозь Уилла. Хочет узнать, что было бы дальше.

***

Летом Майк начал избегать компании. Он находил причины не приходить на встречи. Сначала это было легко — все разъехались кто куда. Дастин уехал к Сьюзи на неделю. Макс с Роджером отправились в какой-то поход. Уилл и Лукас постоянно были вместе — гуляли, ходили в кино, просто сидели дома друг у друга. Майк оставался один. Он сидел в своей комнате, листал фотографии на телефоне — старые, где они все вместе, счастливые, беззаботные. И чувствовал, как что-то разрывается внутри. Ему было стыдно смотреть в глаза Уиллу. Стыдно — потому что каждую ночь он представлял его в самых откровенных сценах. Стыдно — потому что после этих фантазий и снов он не мог нормально разговаривать, не мог улыбаться, не мог делать вид, что ничего не изменилось. Он боялся, что Уилл прочитает его мысли. Увидит в его глазах ту грязь, которая копилась внутри. Отвернётся — навсегда. И Лукасу было стыдно смотреть в глаза. Потому что в своих снах Майк целовался с ним — через Уилла. Потому что в этих снах они были не врагами, не соперниками — а почти партнёрами, делящими одного человека. Майк не знал, что хуже — похоть к Уиллу или странное, пугающее влечение к тому, кто его у него забрал.

***

К середине лета Майк понял, что больше так не может. Не может сидеть в четырёх стенах и сходить с ума от собственных фантазий. Не может врать друзьям, что у него всё хорошо. Не может делать вид, что он не разбит. Он решился на отчаянный шаг. Но какой именно — он ещё не придумал. Только знал одно: так больше нельзя. Он должен был что-то сделать. Или сказать. Или разрушить всё окончательно. Любой исход был лучше этой вязкой, липкой тишины, в которой он задыхался. За окном темнело. Лето только начиналось.