Бал, который нас связал

Генеральная репетиция окончена. Всё вокруг как будто выдохнуло. Минхо и Джисон вышли вдвоём — не вместе «впритык», а так, как выходят люди, которые слишком многое пережили за один вечер и пока не придумали, куда девать руки и слова. У входа их уже ждали Хенджин и Феликс. Хенджин первым заметил, что у Минхо лицо чуть мягче, чем обычно, а Джисон, наоборот, будто стал спокойнее — не зажатый, не на колючках. Феликс только усмехнулся и сразу потянул их к компании: — Пойдём. Вы вообще представляете, сколько у нас было терпения ждать, пока вы «отыграете» и выйдете? Минхо фыркнул, но шаг ускорил, будто спорить с этим было бессмысленно. Джисон коротко кивнул — и впервые за долгое время не отозвался холодно. Хенджин хлопнул обоих по плечам, распределяя каждому роль «давайте, расслабьтесь», как будто мог командовать настроением. Дальше всё пошло так, как обычно идут дни, когда никто ничего не усложняет: они спустились туда, где шумит улица, выбрали место, где пахнет горячим, где можно есть без оглядки на расписания и взгляды. Они смеялись — по мелочам. Минхо комментировал что-то про репетицию, но так, что это звучало не как замечание, а как шутка. Джисон отвечал сухо… но не колко — и в какой-то момент сам рассмеялся, когда Минхо сказал глупость так уверенно, будто это официальная реплика со сцены. Хенджин и Феликс подмечали всё. Один — глазами, второй — тоном. Они перешёптывались, ловя моменты, когда Минхо наклонялся ближе, чтобы Джисон услышал, или когда Джисон поправлял рукав Минхо так, будто это не «случайно», а естественно. И каждый раз, когда их смех срывался на тише, друзья делали вид, что ничего не заметили — зато потом снова подталкивали к разговору, к еде, к движению. Они и правда выглядели так, будто им хорошо вместе. Минхо и Джисон тоже это понимали — просто старались не давать словам складываться в вывод. Всё зависело от мелочей: от взгляда, который удержался на секунду дольше. От того, как легко они соглашались на «давай ещё возьмём». От пауз, когда один успевал потянуть другого раньше, чем тот споткнётся о бордюр или тянется слишком высоко за блюдом. И вот очередной раз, когда Минхо слишком сильно рассмешил Джисона, Джисон опять чуть ли не споткнулся о свою же ногу и полетел вниз. Но сильные руки Минхо подхватили его. Правая рука легла на поясницу, а левая — на талию, крепко удерживая Хана и смотря ему прямо в глаза, на что тот смущается и отворачивается куда-то в сторону, «типа ничего не заметил». — Ты дурной что ли? Держись на ногах! — хихикает Минхо и поднимает его на ноги. — От твоих тупых шуток падает… — тихо, почти про себя, с улыбкой говорит Феликс, смеясь над этими двумя. И чем дальше шло гуляние, тем яснее становилось: если не ссориться, если не пытаться обидеть — если не превращать каждый момент в соревнование — они могли быть… просто парой людей, которым комфортно рядом. Хенджин однажды поймал взгляд Феликса и едва заметно кивнул, словно подтверждая мысль. Феликс будто невзначай сказал: — Вот когда вы не устраиваете войну, вы вообще нормальные. Прямо странно, что вы столько времени делали вид, будто друг друга не выносите. Минхо сделал вид, что не услышал, но губы дрогнули в улыбке. Джисон посмотрел в сторону — слишком быстро, слишком правильно, как человек, который не хочет признавать очевидное. Они оба понимали, почему это так: потому что в компании друзей их привычная маска «враги» вдруг стала ненужной. И потому что рядом с ними всё — даже еда, улица и обычные разговоры — вдруг ощущалось легче. Только проблема была в другом: привычка побеждать в споре сильнее, чем желание сказать правду. Дело не в том, что они не хотели бы. Они не умели. Слова «мне с тобой хорошо» застревали где-то между «ты опять начал» и «да заткнись». И каждый раз, когда близость подбиралась слишком близко, кто-то из них делал шаг назад — резче, чем надо, чтобы не показать, как сильно ему важно. Они продолжали защищаться тем, что знали: раздражением, колкостями, будто это единственный язык, на котором можно не бояться. И всё равно — друзья видели. Времени требовалось меньше, чем упрямства. Они могли улыбаться, могли есть вместе, могли смеяться так, словно сцена позади и внутри наконец наступила тишина. Но как только разговор начинал приближаться к чему-то личному — или когда один из них ловил слишком внимательный взгляд другого — Минхо и Джисон будто возвращались в старую роль. Они не умели принять свои чувства. Не умели назвать их иначе, чем «ты меня бесишь» или «да что ты себе придумал». И потому даже в самый тёплый вечер, когда улица светилась фонарями, а рядом были друзья и вкусная еда, Минхо и Джисон продолжали держать дистанцию — не шагами, а гордостью. Но каждый понимал: они уже почти перешли грань. И просто ещё не нашли способ сказать об этом — без войны . *** Прогулка подошла к концу. Компания разошлась. Минхо и Хенджин, жившие по соседству, пошли вдвоём. Их разговор завязался о чём-то лёгком. Хенджин понимал, что сейчас расспрашивать друга не стоит — время ещё не пришло. Но Феликс думал иначе. — Ну ты видел! Если быть немного подобрее с ним, то всё не так плохо, как ты описываешь, — широко улыбаясь, с ноткой правоты сказал блондин. Джисон предпочёл проигнорировать эти слова и перейти на другую тему. И Феликс не возразил. Ему не нужен был ответ — он понимал, что Хан тоже видит всё и чувствует, что они с Минхо могли бы быть ближе… — До завтра! У нас будет тяжёлый день. Хорошо отдохни перед балом, — дойдя до подъезда Хана, весело и с заботой проговорил Ли, зная, как тот волнуется за завтрашний день. Джисон выдохнул, зайдя в подъезд. Он остался один — в тишине, где мысли дали себе волю. «Феликс прав. Минхо не так плох, как я его описываю. Возможно, я просто не могу по-другому?» С мыслями он завалился на кровать. Квартира, которую его родители приобрели специально для него — чтобы он мог удобно жить в городе, в котором обучается, — встретила тишиной. Ему не хватало сил ни на что. Зато ему было не лень сотый раз вспомнить, как же в тот или иной момент Хо смотрел на него. И каждый раз, ловя себя на мысли о том, что думает о Минхо, он смущённо краснел и закрывал лицо руками, пытаясь скрыть это чувство от самого себя. Когда здравый ум пришёл к нему в голову, он поднялся и решил привести себя в порядок. Завтра и вправду был тяжёлый и радостный для него день — выпускной бал. Совсем скоро конец 11 класса.