Раньше времени

      Жизнь потихоньку возвращалась в свое привычное русло. Юджи вернулся в детский сад, пока дед до вечера работал. После окончания смены Васуке забирал его домой, где готовил нехитрый ужин на них двоих. Денег хватало не на все, поэтому нередко, несмотря на растущие года, старик брал больше работы, из-за чего нередко задерживался, в связи с чем не успевал забирать малыша. В такие моменты по договоренности, вместе со своей дочкой, маленького Юджи к себе забирала их соседка, Мацуи-сан, где приглядывала за двоими детьми до возвращение взрослого. В благодарность за помощь Васуке тоже периодически в свой выходной брал девочку Итиро-тян к себе присмотреть, давая возможность Мацуи-сан либо решить какие-то свои дела, либо просто отдохнуть. Все равно дети были дружны и вместе играли под присмотром старика.       Жизнь у обоих взрослых была непростой. Старик потерял своего сына, невестку и остался один на один с маленьким внуком. И если по молодости и в браке растить сына было хоть и моментами тяжело, но энергия, бурлящая в молодом теле, позволяла выдерживать и бессонные ночи, и напряженные трудовые будни семьянина, несущего домой любую лишнюю копейку, то теперь он с трудом справлялся. Тело дряхлело, спина болела все чаще, сон становился все более чутким и беспокойным, не дающим полноценного отдыха, а усталость накапливалась снежным комом на осунувшихся плечах Итадори, еще не до конца пришедшего в себя после потери сына. Такие раны никогда не заживают, а лишь теряют свою первоначальную остроту, притупленно боля где-то в области сердца. Юджи наоборот же, как любой здоровый ребенок, был полон струящейся неуемной энергией, юного любопытства и абсолютной любви, и дед старался не накладывать на него свои печали, не омрачать светлую пору детства. Ради него он будет рвать свои жилы и дальше, неся бремя за двоих. Мальчик настрадается еще в свое время, когда придет более глубокое осознание неполноценности их семьи, поймет, что потерял, не успев толком вкусить. Однако же, несмотря на все его усилия оградить, ранняя потеря родителей накладывала на него свой след, заставляя взрослеть слишком рано. Васуке старался взять на себя все обязанности, воздвигнутые на двух родителей, однако груз ответственности все равно оставался слишком неподъемным для него. Внук был меньше подвержен капризам, характерным для четырехлетки, помогал в быту по мере своих возможностей, нечасто канючил то, что было слишком дорогим для семейного бюджета. И взгляд такой периодически — слишком взрослый. Старик, хоть и воспитанный сам достаточно строго и в другое время, слишком отличное по нравам от нынешнего, все равно с щемящим сердцем жалел, что не может обеспечить полностью беззаботное детство мальчика.       Мацуи-сан же осталась одна со своей дочерью после ухода мужа из семьи. Она вместе с тогда еще женихом переехала в Сэндай, оставив вдали и в некоторой обиде собственную родню, ведомая своей любовью. Мужчина тогда работал на не самой высокооплачиваемой работе, принося домой небольшой доход, она же, согласно традициям, была домохозяйкой в собственном доме, управляясь со скромным семейным бытом. После пары лет мирной супружеской жизни они решили завести ребенка. Где-то с этого момента отношения пошли под откос, медленно и постепенно, по небольшим мелочам. Беременность давалась тогда еще девушке не так легко с раннего периода, выжимая все соки и силы из молодого организма: она начинала хуже справляться с домашними обязанностями, не все успевала. Муж же в это время, который для будущего ребенка старался заработать побольше, начал чаще пропадать на работе и возвращаться домой обессиленный, где его нередко встречало либо отсутствие ужина, либо непостиранные вещи, либо грязная посуда в раковине. Параллельно с этим деньги, заработанные с таким трудом, начали быстрее исчезать из-за беременности, а качество жизни лучше не становилось. Приходилось максимально ужимать и так небольшой семейный бюджет ради новых лекарств и обследований в ранний период, а в поздний период беременности еще и для предметов для новорожденного. Общие обиды и недовольства копились, множились, выливаясь в частые ссоры, бедность и постоянная экономия подтачивали их уже шаткие отношения. Кратким мигом спокойствия и мира было непосредственно рождение малышки. Окрыленные радостью, они забыли свои недомолвки и с нежностью смотрели на укутанную розовощекую новорожденную, проживающую свой первый день. Но после умиротворения настала полная катастрофа. Малышка требовала все внимание своей матери, и она категорически ничего не успевала по дому, а бессонные ночи от постоянного плача младенца забирали последние остатки сил у хронически перерабатывающего мужчины. Деньги же пропадали с еще большей скоростью, и ограничивать себя приходилось уже почти во всем. Они больше не находили поддержки друг в друге, только новые порции упреков и претензий. Атмосфера в семье накалялась постоянно с каждым днем, пока два года назад не взорвалась громким скандалом, после которого муж забрал все свои вещи и съехал из дома. С того момента мать и девочка остались вдвоем друг у друга. Оглушенная произошедшим, женщина не сразу понимала, как ей жить дальше, на что кормить ребенка и как справляться со всем бытом и воспитанием уже в абсолютную одиночку. Но, быстро взяв себя в руки, Мацуи-сан нашла подработку для себя, и пока была девочка в яслях, мать зарабатывала деньги на их жизнь. Отец откупался скромными денежными подачками, не принимая собственного участия в воспитании дочери, и этого хватало на их скромную жизнь.       В отличие от Юджи, девочка немного успела узнать жизнь с обоими родителям — ей было три года, когда отец ушел, — она своими глазами видела все ссоры родителей. Итиро стала очень тихой, даже в чем-то пугливой, вздрагивающей при любом резком звуке и избегающей компании людей. Ей нравилось в одиночестве играть со своими куклами, тихим голоском разговаривая с ними, а когда куда-то выходили с мамой, то малышка цеплялась за руку мамы. А также пряталась за Мацуи, когда кто-то пытался заговорить с ней, и испуганно смотрела из-под лба. Мать очень расстраивалась этому, и пыталась как-то социализировать дочь, но получалось не очень.       А потом девочка познакомилась с Юджи. Они с мамой пришли на детскую площадку в свой выходной, где девочка сразу же пошла в песочницу, тихо лепя песочные фигурки и не контактируя ни с кем. Тогда к ней подошел улыбчивый мальчик, показывая свои фигурки и предлагая играть вместе. Это дало начало их светлой детской дружбе, в которых девочка начала себя проявлять более открыто, а Юджи больше смеялся и веселился. Когда Итиро узнала о пропаже своего друга, она ревела целый час, пока от усталости не заснула. А когда с утра увидела Юджи, идущего за руку со своим дедом из дома, бросилась обнимать его. Сукуна тогда от отвращения шипел, что был вынужден лицезреть эти сопливые сцены.       В дальнейшем Двуликий в принципе был невольным, но не очень безмолвным свидетелем жизни маленького мальчика. Первое время вынужденный скрываться, он впитывал информацию о новом мире и оценивал ситуацию, в которой оказался. Естественно, он определил ее как дерьмо. И вместо того, чтобы знакомиться с новым временем, он смотрел, как сопляк занимается своими делами жалкого червяка —играет в игрушки, общается с другими детьми, занимается в саду и вечерами проводит время с дедом. А еще сопляк все пытается поговорить с ним. Постоянно. Каждый день. Каждый час. Но на все эти попытки Сукуна больше не реагирует. Их последний диалог был неделю назад, в последнюю встречу с шаманом. С этого момента, когда все перестали обращать такое внимание на сопляка, и нужда в прикрытии прекратилась, Двуликий пошел в глухую оборону, несмотря на все жалкие попытки ребенка.       Осознав свое положение и хоть сколько смирившись с мыслью о нахождении в этом сосуде, Двуликий начал разрабатывать план, как вернуть себе контроль. Способствовать смерти этого сопляка он еще успеет, но можно попробовать снова взять все в свои руки. И проклятье за это взялось со всем яростным рвением.       Первой идеей была попытка перехватить контроль в моменты слабости сопляка. Когда он засыпал, когда уходил в мир фантазий, когда поддавался сильным эмоциям и либо плакал, либо смеялся, когда слишком увлекался игрой. Но все оказывалось бесполезным. Каждый раз, ощущая коварную попытку перетянуть одеяло на себя, малец вырывал этот самый контроль из-под носа. Потом бурчал себе под нос «прекрати». Пару раз дед улавливал эти фразы и вопросительно поднимал бровь, на что Юджи лучезарно улыбался и говорил, что это адресовано не ему, а Су-су. Старик тогда мрачнел, но разговор не продолжал. Да и навряд ли сопляк смог бы ему объяснить — Двуликий подозревал, что Итадори не очень осознает свои действия, а действует скорее инстинктивно, как и не до конца осознает то, что конкретно пытается сделать его сосед по телу. Но у руля держится крепко, как приклеенный, такой уровень контроля чужой проклятой энергии не у каждого шамана есть. Чертов Кэндзяку.       Следующей идеей была попытка заговорить зубы ребенку. Ради этого конечно пришлось идти на контакт с раздражающим существом, но у всего есть своя цена. Он предлагал свою дружбу, свою помощь, свою силу взамен того, чтоб пацан отдал свое тело. Нашептывал ему, словно демон, на ухо ночами сладкие предложения. Все, что пацан захочет — за хотя бы полчаса контроля тела. Сукуна планировал за это время стереть их с дедом милое семейное гнездышко в порошок, порезать на мелкие кусочки всех близких, чтобы сломать нежную душу ребенка и потом окончательно захватить тело. Или захватить деда в плен — а взамен сохранения его жизни окончательно отдать тело под контроль Королю Проклятий. Или найти за это время новый сосуд, если кто-то приглянется — наверняка же, когда он разбушуется, на это слетятся шаманы, словно мухи на мед, а там уже можно поискать какого-нибудь нового достойного кандидата. Все зависит от настроения Двуликого, и насколько мальчишка еще успеет потрепать ему нервы. В предвкушении согласия Сукуна аж облизывался, считая, что победа уже в кармане, ведь обмануть такого простака дело плевое, вон как уши развешивает.       Однако нет предела тому, как этот засранец умеет разочаровывать и выводить из себя. Потому что он отказал на все предложения Ремена одним ответом. «В прошлый раз ты сделал что-то очень плохое. Я не помню что, но знаю, что плохое. Я не хочу давать тебе себя. Ты злой дух, а им верить нельзя. Так в сказках сказано» — неожиданно тихо и серьезно ему ответил Юджи. Он как раз уже лежал в кровати в ожидании сна, повернувшись на бок и упершись взглядом в стенку. В соседней комнате едва слышно похрапывал Васуке, утомившийся после рабочего дня. Звук его голоса по-странному успокаивал мальчика, который еще побаивался темноты, он напоминал, что ребенок в этом доме не один. И сейчас сопляк прислушивался к голосу и давал отпор своему внутреннему проклятию. «Я хотел бы с тобой дружить, но ты страшный. И можешь сделать больно моему дедуле, а я не хочу, чтобы дедуле было больно» — с грустью проговорил мальчишка.       — Подавись своей дружбой, ничтожный червяк, — проявившись на лице, злобно выплюнул Сукуна. Он хотел сказать это лично паршивцу, чтобы звук его голоса стоял у него в ушах.       От охватившей ярости Король бессильно сломал несколько черепов на своей территории. Возможно, в экстренной ситуации жалкое человеческое отродье и примет его помощь. Когда он, бессильный, поймет, что единственная надежда на спасение в лице Ремена, он будет молить о его вмешательстве. И тогда Двуликий скажет такую цену, которая окупит все его унижения в теле этого сосуда. Но пока на горизонте никаких смертельных опасностей, кроме самого Короля Проклятий, не было — сопляк жил отвратительно спокойную жизнь, что лишь удручало.       Если сопляк не хочет по-хорошему, Сукуна может и по-плохому. После неудачных переговоров Двуликий решил применить противоположную тактику. Вместо щедрых предложений Ремен начал нашептывать ему в красках, как он убьет всех его близких, в каких муках умрет он сам. Каждую милую или забавную вещь, которую находил Юджи, Двуликий извращал самым мерзким способом. Каждого человека, знакомого Юджи, Двуликий с жестокостью умерщвлял в своих рассказах. Чего-чего, а кровожадной фантазии Сукуне не занимать. А еще он получал удовольствие от этого дела: воспоминания о былых возможностях грели его душу, а уж наблюдать, как раздражающая радость на лице отродья исчезает, поднимало настроение. О, а еще он баловался кошмарами, терзая разум мальчишки еще и кровавыми картинками.       На удивление, тактика приносила свои плоды. Человеческий детеныш с каждым днем все увядал, становясь бледной тенью себя. Он вздрагивал от каждого резкого звука, вспоминая нечеловеческие крики из снов, потерял аппетит, представляя на месте мяса в своей тарелке изуродованные тела из тех же снов. Он избегал контакта с другими людьми чтобы не спровоцировать голос внутри себя на новые кровавые рассказы. Бессонница также стала шагать рука об руку с мальчонкой. Он боялся засыпать, зная, какие мерзости ждут его впереди. Также Юджи стал больше плакать и истерить, но не истерикой капризного ребенка, просящего игрушку, а истерикой отчаявшегося дитя, который только так может выразить свои эмоции — надрывным воем и всхлипами в подушку, ведь несмотря ни на что ребенок старался не заставлять дедулю волноваться. А еще сопляк начал умолять Су-Су прекратить все это, на что Двуликий лишь злорадно хохотал и получал свою долгожданную месть. А также он чувствовал приближающийся шанс вырвать контроль у слабеющего разума сопляка. Если это получится, Двуликий устроит кровавую баню в честь этого, а на жалкие попытки вернуть контроль будет вдвойне терзать разум сопляка. Идеальный план, длящийся уже почти две недели. Надо признать, сопляк достаточно стойкий для своего возраста.       Состояние внука от старика, естественно, не могло укрыться. Он пытался разговорить Юджи, узнать, что произошло. Ребенок долго сопротивлялся, не испытывая желания произносить вслух происходящее в его голове, чтобы дедушка не волновался. Это было только на руку Королю, жалкая надежда сопляка удержать контроль до последнего смешила его. Но в один день Юджи все-таки не выдержал и сказал деду одну фразу «Су-су в моей голове говорит мне всякие ужасные вещи».       Васуке, услышав это, сразу же забил тревогу. В тот же день он с внуком поехали к ближайшему врачу. Сначала психиатр, принимающий их, предлагал наблюдение за ребенком пока что дома, но мальчик впал в такую истерику, подгоняемый отвратительными комментариями в голове, что его не могли успокоить. Весь его стресс, накапливаемый в течение дней, вылился в этот крик души, переходящий в психоз, выдавая истинное расшатанное состояние психики ребенка. Двуликий в предвкушении потирал руки, чувствуя, что близится последний рубеж самоконтроля ребенка, что он так близко к своей цели…       Но тут его план опять оборвался. Паршивца в срочном порядке госпитализировали, параллельно накачав его таким количеством лекарств, что сопляк чуть языком шевелил. Разум пацана был вялым, ленивым, не реагирующим на выпады проклятия в своей голове, как будто голос Двуликого для Юджи был приглушен. Спустя столько времени наконец он упал в сладостный сон без сновидений, наслаждаясь тишиной в своей голове. Одновременно с этим Сукуна чувствовал ослабление контроля, и попытался захватить тело. Но под всеми этими веществами попытки управлять сосудом оказались тщетны. Ты как будто ищешь кого-то в плотном молочном тумане, не видя дальше своего носа, а идти тебе надо долго. Да и само тело под этими веществами будто свежая смола, тягучая, мягкая, без определенной формы. Двуликий в отчаянии взвыл. Столько времени он обрабатывал мальца, чтоб ему обломали весь вкус победы. Но ничего, он подождет, пока целебный эффект закончится, и снова повторит свои попытки, ведь разум все еще уязвим.       Постепенно тело очищалось от лекарств, паршивец потихоньку пришел в себя. Сукуна удовлетворенно выдохнул, и готовился к моменту своего триумфа после захвата контроля, ведь победа уже так близко. Он ждал идеального момента, когда разум полностью очистится от инородного дурмана. Но тут пацана снова загрузили лекарствами. И снова это паршивое состояние.       Сукуна пытался в течение нескольких дней повторить свои попытки, но все оборачивалось крахом — сопляка держали на постоянной дозе лекарств. А еще, самое поганое, сопляк начал восстанавливаться. Полноценный сон, вновь возвращающийся аппетит, а еще этот легкий дурман он лекарств, когда все тревоги притупляются, а разум лениво перекатывает мысли. И постоянно эти лекарства.       Открывшиеся перспективы Двуликого вообще не радовали. Чем больше он будет сводить пацана с ума, тем больше сопляка будут считать умалишенным, тем больше этого дурманящего яда ему будут давать, грозя возможностью до конца жизни сидеть в этом загашенном лекарствами сосуде, запертым внутри и находящимся в этом междумирье многие годы. Да и ко всему прочему, ни о каком физическом развитии тела тоже не может быть и речи, если в какой-то момент он все-таки получит своего. Это был тупик, из которого срочно нужно выбираться, пока дело не приняло дурной оборот.       Пришлось снова выйти на контакт с сопляком, поймав его относительно трезвое состояние. До новой дозы не так много времени, поэтому нужно было действовать быстро.       — Эй, паршивец, нам нужно кое-что обсудить, — с усталостью начал Сукуна.       Пацан испуганно вздрогнул и проигнорировал голос.       — Я немного переборщил со своими… играми, — почти выплюнул Двуликий, — и виноват в твоем состоянии. Но эта жизнь для нас двоих не подходит, поэтому я предлагаю договор. Я перестану терзать тебя своими кошмарами и кровавыми рассказами, а ты перестаешь пить эти таблетки, и мы с тобой вдвоем изображаем одного психически здорового человека. Идет? — наступал на горло своей гордости Король Проклятий.       — Я тебе не верю, — насупленно ответил Юджи.       — Я и не прошу тебя верить мне. Я лишь предлагаю тебе взаимовыгодную сделку. Мне не выгодно, чтоб твои мозги текли от этих таблеток, а тебе невыгодно, чтоб тебя все считали сумасшедшим. В конце концов, наши споры мы можем продолжить и дома, — старался спокойно отвечать Сукуна. Не хватало еще своим нетерпением спугнуть сопляка, он и так к нему относится подозрительно.       Паршивец задумался. Его мысли текли все еще тягуче, замедленные действием лекарства, но не признать правоту голоса он не мог. Ему хотелось к дедушке, а не быть в этих серых больничных стенах, и чтобы дедуля перестал смотреть на него с такой болью. Юджи хотел вернуть все, как было. А еще он был очень отходчивым ребенком, поэтому долго обид не держал, даже на своего мучителя. Поэтому он согласился на предложение Двуликого.       Они обсудили детали плана. Каждый день ему давали таблетки после ужина. И чтобы проверить, что ребенок проглотил лекарство, просили открыть рот. Поэтому, когда Итадори положат в руку таблетку, он согнет ладошку в кулак — так Сукуна может незаметно проявиться на теле Юджи и незаметно проглотить эту дрянь. В это время сопляк делает вид, что закидывает лекарство себе в рот, запивает его водой и показывает свой язык. Потом они идут в свою палату и там незаметно Двуликий выплевывает таблетку в раковину, где она смывается водой. Также Юджи делает вид, что никакого Су-Су у его в голове нет и он не знает, чем вызвана эта вспышка психоза ранее. А еще Сукуна объяснил пацану, что разговаривать с ним Итадори тоже может мысленно, просто надо напрячь голову чуть больше (невыполнимая, конечно, для этого сопляка задача), чтобы не привлекать к себе внимание и поддерживать легенду, что сопляк у себя в голове один.       Так прошла неделя. Врачи были конечно в некотором замешательстве, что симптоматика прошла так быстро и так бесследно, поэтому отпустили мальчика домой, выписав лекарства (которые они продолжили утилизировать таким же способом, так как Васуке проверял их), а также поставили на наблюдение.       Сукуна с обреченностью принял мысль, что вместо изживания паршивца придется с ним уживаться, если ему не подвернется какая-то другая возможность. Это будет тяжелое испытание, и от этой мысли Ремен устало сжал свои виски, почувствовав в них напряженную пульсацию.