"Правило тишины." (Даблфедора)

Время действия: Два месяца. Они живут вместе. Это и прекрасно, и ужасно. --- Первое, что понял Шанс после переезда: Мафиозо — невыносимый человек. Он просыпался в пять утра. Не потому, что нужно было по делу. Просто вставал, заваривал чёрный кофе (отвратительный, горький, как сама жизнь) и садился в кресло у окна. Смотрел на спящий город. Молча. Два часа. — Ты мог бы поспать, — сказал ему Шанс в первое же утро, хриплый, растрёпанный, недовольный. — А ты мог бы не храпеть, — парировал Мафиозо, даже не обернувшись. — Но мы оба имеем право на маленькие слабости. — Я не храплю. — Ты храпишь как бензопила, милый. Это мило. Я записал. Шанс метнул в него подушку. Мафиозо поймал её одной рукой, даже кофе не расплескал, и уголок его губ дёрнулся вверх. Вот так. С этого начался их день. И каждый следующий начинался так же. --- Второе, что понял Шанс: Мафиозо — невыносимо нежный, когда думает, что никто не видит. Однажды Шанс вернулся после дела. Дело было грязным. Быстрое, жестокое, с ножом. Он не любил нож. Слишком лично. Слишком много крови. Он зашёл в квартиру, молча скинул куртку в стирку, молча прошёл в душ. Смывал чужую жизнь с рук. Дверь ванной открылась без стука. — Я не выключал воду, — сказал Шанс, не оборачиваясь. — А я не спрашивал разрешения. Мафиозо вошёл. Сел на край ванны, прямо под струи, не боясь намочить дорогую рубашку. Он молча взял ладони Шанса в свои и стал тереть их мочалкой. Сильно. Тщательно. Будто стирал не кровь, а что-то глубже — что въелось под кожу. — Я сам... — попытался вырваться Шанс. — Заткнись, — спокойно сказал Мафиозо. — Я мою руки своего мужчины. Это называется забота. Попробуй не умереть от шока. Шанс замер. Вода лилась на них обоих. Рубашка Мафиозо промокла насквозь, прилипла к плечам, и сквозь мокрую ткань было видно старый шрам от той самой пули — его пули, ради него. — Ты идиот, — выдохнул Шанс, чувствуя, как горло сдавливает странный, незнакомый спазм. — Ты испортил рубашку. Она стоила как мой револьвер. — У меня их двадцать. А ты один. Мафиозо поднял голову. Мокрый, с прилипшими ко лбу волосами, без тени обычного высокомерия. И в его глазах Шанс увидел то, что боялся признать всё это время. Любовь. Не та, про которую пишут в книгах. А та, что просыпается в три часа ночи и проверяет, дышит ли сосед по кровати. Та, что молча перевязывает раны и не спрашивает «как ты?», потому что ответ всегда будет ложью. Та, что похожа на зависимость. На проклятие. На единственно верное решение в мире, где все остальные ведут к смерти. — Поцелуй меня, — попросил Мафиозо. Не приказал. Попросил. Впервые. И Шанс поцеловал. Под струями воды, пахнущей кровью и гелем для душа. Вкус был странным — соль, металл, что-то до боли родное. — Ты останешься? — спросил Мафиозо, когда оторвались друг от друга. Вопрос прозвучал на удивление тихо. По-детски почти. — А ты куда денешься? — хрипло усмехнулся Шанс. — Никуда. Я спрашиваю — ты останешься со мной? Не в этой квартире. В целом. Шанс посмотрел на него. На мокрого, уязвимого, без масок, с мокрыми ресницами — красивого до невозможности, до зубовного скрежета. — Ты меня вырастил, что ли? — проворчал он, пряча лицо у него в плече. — Я уже никуда не денусь. Прирос. Как клещ. — Романтично, — сухо заметил Мафиозо. — Моя мать мечтала услышать такое признание от моего отца. — Твоя мать застрелила твоего отца. — И была абсолютно права. Он изменил ей с бухгалтершей. Шанс хмыкнул, и этот смех — невесомый, почти случайный — заставил Мафиозо застыть. Потому что Шанс не смеялся. Никогда. А тут — смеялся. Над тупой шуткой. В ванной. Прижавшись к груди человека, который ещё месяц назад был просто «напарником». И вот это — это было важнее всех пуль, всех сделок, всех войн. --- Третье, что понял Шанс: он хочет быть тем, кого Мафиозо будет вспоминать в последнюю секунду. Они не говорили об этом вслух. Никогда. Но когда Мафиозо засыпал первым (редкость, почти чудо), Шанс иногда касался его лица — кончиками пальцев, воздухом почти. Водил по скуле, по шраму на брови, по губам, которые умели быть такими холодными и такими тёплыми. — Ты не умрёшь первым, — шептал Шанс в темноту. — Я не позволю. Я слишком эгоистичный для этого. Он думал, что Мафиозо спит. Но однажды тот ответил — не открывая глаз, голосом, полным той самой тихой, невозможной нежности: — Тогда постарайся умереть вместе со мной. В один день. В одну секунду. Чтобы никто не мучился. — Договорились, — выдохнул Шанс. И это была самая идиотская, самая невозможная, самая честная сделка в их жизни. --- Конец третьей главы. Они всё ещё спят плохо. Всё ещё проверяют оружие перед сном. Всё ещё не говорят «люблю» вслух — слишком громко, слишком опасно. Но каждое утро Мафиозо оставляет на тумбочке Шанса его любимый чёрный кофе (отвратительный, горький, как сама жизнь — но уже их жизнь). И каждый вечер Шанс молча поправляет бинты на плече Мафиозо, хотя та рана зажила месяц назад. Он просто хочет до него дотрагиваться. И Мафиозо — позволяет. (В следующей серии: кто первый скажет эти три слова, не пряча глаз? И что будет, если враг узнает об их слабости? Спойлер: врагу не поздоровится.) Я увидела как вам понравилось, так что вот продолжение! Мне очень приятно это слышать :)