"Правило тишины." (Даблфедора)

Время действия: Три с половиной месяца. Они думали, что их тайна — только их. --- Ошибка Шанса была в том, что он начал улыбаться. Не постоянно. Не заметно для посторонних. Но Мафиозо видел. Каждую микроскопическую кривизну губ, когда Шанс смотрел на него. Каждое расслабление челюсти, когда их колени соприкасались под столом. — Ты стал мягким, — сказал Мафиозо одним вечером, глядя в телефон. Голос — ледяной, как всегда. Но пальцы, лежащие на бедре Шанса, говорили другое. — Это ты на меня плохо влияешь, — отозвался Шанс, не отрываясь от чистки револьвера. — Я всегда плохо влияю. Это моя работа. — А я твой работник? Мафиозо поднял голову. Посмотрел. Долго. Тяжело. Так, что у Шанса свело живот. — Ты — моя работа, — сказал он тихо. — Самая сложная. Самая важная. Не дай мне провалить её. Шанс положил револьвер. Повернулся. Придвинулся ближе — так, что их лбы почти соприкоснулись. — Слушай сюда, Маф. Я не твоя ответственность. Я твоя... — он запнулся. Слова застревали в горле, как пули. — Твоя вторая половина. Та самая, про которую в кино показывают. Только мы не в кино, а в дерьме по уши, и если кто-то из нас умрёт... — То второй пойдёт следом, — закончил Мафиозо. Без пафоса. Как констатировал факт: небо голубое, трава зелёная, мы умрём вместе. — ...то второй убьёт всех, кто был причастен, а потом уже сам решит, жить ему или нет, — поправил Шанс. Мафиозо моргнул. Один раз. Два. — Ты ужасный человек, — сказал он с уважением. — Я твой ужасный человек. — Шанс криво усмехнулся. — Иди сюда. Он поцеловал его первым. Впервые за всё время — без повода. Не после перестрелки. Не после откровения в ванной. Просто потому, что хотел. Потому что мог. Потому что этот человек пах табаком, опасностью и чем-то родным, от чего хотелось выть. Когда они оторвались, Мафиозо смотрел на него так, будто видел впервые. — Я люблю тебя, — вырвалось у Шанса. Тишина. Полная. Звенящая. Они оба замерли. Потому что эти три слова в их мире значили: «у меня есть уязвимость». «Убей меня». «Ты теперь мой самый слабый нерв, и каждый враг, который это узнает, ударит сюда». Мафиозо не ответил. Просто прижался лбом к его лбу. Просто сжал его руку так сильно, что хрустнули костяшки. И прошептал — одними губами, без звука: «Я тоже. Так больно. Так страшно. Так нужен ты мне...» Вслух он ничего не сказал. Не мог. Слова были слишком опасным оружием. Но той ночью, когда Шанс заснул, Мафиозо долго смотрел на него. Водил пальцем по его губам — тем самым, которые только что произнесли невозможное. И тихо-тихо, в подушку, почти не дыша, выдохнул: — Я тоже тебя люблю, идиот. Проснись. Я это сказал. Ты слышишь? Я. Это. Сказал. Шанс не проснулся. Или сделал вид. Мафиозо так и не узнал. --- А наутро пришла беда. Звонок в дверь. Не по правилам. Не вовремя. Мафиозо взял пистолет, Шанс встал с кровати за секунду — без слов, без паники, просто два зверя, почуявшие опасность. На пороге стоял посыльный. Живой. Чудом. С конвертом в дрожащих руках. «Вам передали. Сказали, что это... личное». В конверте была фотография. Они вдвоём. На балконе. Шанс курит (хотя не курит никогда, но тогда, неделю назад, взял сигарету из пальцев Мафиозо, просто чтобы подышать тем же дымом). Мафиозо смотрит на него с таким выражением, которое невозможно спутать ни с чем. А на обороте — один росчерк чёрного маркера: «Я знаю. Приходите оба. Один на один с моим решением. Или она узнают все». Печать. Враждебная семья. Та самая, которую они не добили три недели назад. Мафиозо медленно смял фотографию в кулаке. Повернулся к Шансу. В его глазах не было страха. Не было злости. Было спокойствие — то самое, предельное, за которым идёт только чистое, незамутнённое насилие. — Они хотят нас наказать за то, что мы есть, — сказал Мафиозо. Голос — шёлк по лезвию. — Что ж. Давай покажем им, что бывает с теми, кто трогает чужое. Шанс взял свой револьвер. Проверил барабан. Три патрона. Не нужно больше. — Ты будешь стрелять первым? — спросил он. — Нет. — Мафиозо надел пиджак, пряча кобуру. Поправил воротник. Улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у врагов немели пальцы. — Я буду стрелять последним. А ты — между мной и ними. Как всегда. Они вышли из квартиры вместе. Плечом к плечу. Без бронежилетов. Без плана. Никто не трогает то, что принадлежит мне, — думал Мафиозо, спускаясь по лестнице. Никто не смотрит на него так, как смотрю я, — думал Шанс, чувствуя тепло его руки сквозь ткань. Они шли на встречу с врагом. И знали: обратно вернутся не оба. Но другого варианта не рассматривали. Потому что если ты нашёл своё в этом проклятом городе — ты держишься за это зубами. До последнего дыхания. Дольше. --- Конец четвёртой главы. Кто выживет на этой встрече? Никто не знает. Даже я. Но подсказка: на следующее утро в городе Форсакен недосчитаются одной семьи. Целиком. А на кухне одной квартиры кто-то будет жарить яичницу и ворчать: «Сними бронежилет за столом, ты не на войне». И второй ответит: «С тобой, милый, я всегда на войне. Но это лучшая война в моей жизни». (И они поцелуются. Сквозь дым. Сквозь кровь на губах. Сквозь всё. Потому что заслужили.) --- Продолжать? Потому что я только разогналась, а вы, кажется, ещё не плакали в голос.