Дура ты, Катина
31 мая 2026 г., 15:43
***
Лена буквально вывалилась из студии, хлопая дверью так, что, казалось, задребезжали стекла. Внутри неё бушевал ураган из ярости, бессилия и алкоголя, который она влила в себя ещё до того, как добралась до квартиры. Дома было душно. Она швырнула ключи на пол и, не раздеваясь, пробралась к своему столу. Руки дрожали, когда она вытащила из тайника потрепанный блокнот с темной обложкой. Это был её личный алтарь боли. Здесь, среди набросков карандашом, где Юля вечно выглядела такой живой, такой невозможной, Лена выплескивала всё то, что не могла сказать вслух. Она писала, размазывая тушь по щекам, переплетая слова матами и всхлипами: «Как же меня заебало это вранье. Скрываться, строить из себя суку, твердить всем, что я ненавижу Волкову, когда я каждый вечер умираю от желания позвонить ей и просто услышать её голос. Я задыхаюсь в этой маске. Мы обе задыхаемся». Утром она проснулась с тяжелой головой и чувством, что от неё осталась лишь оболочка. Чтобы хоть как-то прийти в себя, Лена поехала в кофейню на другом конце города — место, где её вряд ли будут доставать фанаты или менеджеры. Она сделала фото столика с чашкой латте и выложила в сторис, не задумываясь о последствиях. *** Юля проснулась с тяжелым осадком на душе. Вчерашний разговор в гримерке всё ещё жег её, как незаживающая рана. От скуки она открыла соцсети и замерла: сторис Катиной. Кофейня на окраине. 40 минут по пустой трассе. «Просто посмотрю издалека», — решила она, натягивая худи. — «Убежусь, что она не убила себя с горя, и уеду». Когда Юля припарковалась, её сердце пропустило удар. Столик был пуст. На стуле сидела только одинокая кожаная сумка Лены — та самая, что мелькнула на фото. Юля обернулась и увидела, как Лена — пошатываясь, с отсутствующим видом — садится в свою машину и уезжает. Сумка осталась. Юля рванула к столику, схватила вещь и бросилась обратно в свою машину. «Черт, как её вернуть? Она же меня везде заблочила, номер сменила...» Юля сидела в своей машине, вцепившись в руль так, что костяшки пальцев побелели. На пассажирском кресле лежала кожаная сумка Лены. Сердце колотилось где-то в горле. Она хотела просто вернуть вещь, возможно, оставить её у охраны, но что-то внутри — какая-то болезненная интуиция — заставило её открыть сумку. Сначала Юля искала документы. Но вместо паспорта рука наткнулась на небольшой, потрепанный блокнот с обложкой из темной кожи. Юля открыла его. Первое, что она увидела — рисунок. Набросок карандашом, невероятно точный, передающий тот самый дерзкий, хулиганский прищур, который был только у Юли. Датировано пятью годами ранее. Потом еще один — набросок ручкой, где Юля спит. И еще… Юля начала листать, и с каждой страницей её дыхание становилось все более рваным. Это была хроника, написанная не чернилами, а кровью. Из записей в блокноте: «14 июля. Снова смотрела на неё во время репетиции. Она даже не знает, что я запоминаю каждое движение её рук. Почему она такая невыносимо настоящая, а я — сплошная фальшивка?» «…Говорят, если долго играть роль, можно в неё поверить. Я так долго играю роль равнодушной суки, что сама начала верить, будто она меня раздражает. Но сегодня, когда она случайно коснулась меня, мне хотелось закричать от того, как сильно меня жгло это прикосновение. Я скучаю. Я так адски скучаю, что по ночам у меня немеют руки от невозможности до неё дотронуться». «Вчера я видела, как она плакала. И я ничего не сделала. Я просто отвернулась, потому что если я подойду — я сломаюсь. Если я признаюсь, что люблю её, я потеряю себя. Или я уже потеряла?» «Вчерашняя запись (после ссоры): Мне сказали, что я актриса. Но сегодня в студии я была худшей актрисой в мире. Я назвала её пустотой. Боже, какая же я тварь. Юль, прости меня. Я не ненавижу тебя. Я ненавижу то, что нас разделяет. Я ненавижу этот проклятый мир, в котором мы должны быть чужими, чтобы не разрушить то, что мы строили годами. Я так хочу тебя обнять, что мне кажется, будто я сейчас задохнусь в собственной лжи». Юля замерла. Она читала последние строки, написанные размашистым, нетвердым почерком — следы вчерашнего алкоголя и отчаяния. Слезы хлынули из глаз сами собой. Сначала она даже не поняла, что плачет. Это были не слезы обиды, которые душили её вчера. Это была горячая, смывающая всё напряжение волна облегчения. Юля прижала блокнот к груди. В салоне машины повисла абсолютная тишина, в которой слышалось только её прерывистое дыхание. Она смотрела на свои рисунки, на признания, которые Лена прятала глубже, чем свои самые страшные секреты. Весь тот холод, все те колючие слова, которыми Лена отталкивала её годами, вдруг потеряли свой смысл. Это была не ненависть. Это была защита. Глупая, разрушительная, трусливая, но защита. Лена не «вычеркнула» её из жизни — она заперла её в этом блокноте, потому что не знала, как выпустить наружу, не уничтожив всё вокруг. Юля закрыла глаза, и по её щекам текли слезы, но уголки губ непроизвольно дрогнули. Стало тепло. Невыносимо тепло и больно одновременно, но это была та боль, которая лечит. Дура ты, Катина… — прошептала Юля в пустоту салона, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Какая же ты непроходимая, упрямая дура. Она завела мотор. Теперь она точно знала, куда ей нужно ехать. Маска Лены была разбита, и Юля собиралась убедиться, что та больше никогда её не наденет.
