Вкус клубники на твоих губах (папочка, не отвлекайся)

В комнате стоял густой, пьяный запах прелой вишни — сладкий до рези в зубах, тёплый и душный. — Иди сюда, — выдохнул Хёнджин, хватая Феликса за пояс джинсов и притягивая к себе. Они ввалились в комнату, споткнулись о собственные ноги, и Феликс рухнул на матрас, утягивая альфу за собой. Хёнджин навис сверху, вжимая его в продавленную постель, и грязно поцеловал, с языком, с прикусами, так, что Феликс замычал и вцепился в его волосы. — Я ждал, — прошептал он в губы, тяжело дыша. — Весь день ждал. Думал о тебе, пока на работе сидел, чуть не кончил в штаны. — Покажи, — хрипло потребовал Хёнджин, отстраняясь ровно настолько, чтобы стянуть с Феликса футболку. Та полетела в угол. Его собственная следом. Грудь к груди, горячая кожа, и альфа чувствует, как бьётся сердце омеги - часто, испуганно, возбуждённо. Феликс потянулся к ширинке Хёнджина, дрожащими пальцами расстегнул пуговицу, стянул молнию. Хёнджин помог скинуть джинсы вместе с боксерами одним движением, и член выскочил наружу, твёрдый, пульсирующий, с каплей прозрачной влаги на головке. — Слюни текут? — усмехнулся Хёнджин, заметив, как Феликс облизнулся. — Заткнись, — беззлобно огрызнулся тот, стягивая с себя джинсы. Трусы полетели следом, и Хёнджин увидел бёдра омеги, блестящие в тусклом свете, влажные, насквозь мокрые. — Ты уже течёшь, — выдыхал он, проводя пальцами по внутренней стороне бедра. Пальцы стали липкими, скользкими. Хёнджин поднёс их к лицу, а потом облизал, не отводя взгляда. — Сладкий. Феликс застонал, закрывая глаза. — Хватит дразнить. Трахай уже, или я сам с собой справлюсь. — Языком хочешь? — Всё равно. Хёнджин усмехнулся и толкнул омегу на спину, раздвигая его ноги шире. Феликс послушно развёлся, открываясь, показывая пульсирующее отверстие, из которого действительно вытекало, стекало по промежности на простыню, оставляя тёмное влажное пятно. — Красиво, — протянул Хёнджин. — Хочу быть внутри. — Тогда давай. Хёнджин потянулся к джинсам, которые валялись на полу. В заднем кармане лежал презерватив — он сунул его туда утром, на всякий случай, когда понял, что сегодня точно увидит Феликса. Он нащупал упаковку пальцами, вытащил. Феликс заметил. — Надень, — сказал омега, но в голосе не было уверенности. — Ага, — только и кивнул Хёнджин, сжимая упаковку в кулаке. А потом замер. Потому что Феликс в этот момент провёл рукой по своему животу, спустился ниже, обхватил собственный член — тоже твёрдый, мокрый на головке — и сжал, тихо застонав. Его пальцы скользнули дальше, к входу, размазывая собственную смазку, и он засунул два пальца внутрь. Медленно. Глубоко. Выгнулся, показывая, как легко они заходят, как влажно и горячо у него внутри. Охуенно. — Смотри, — прошептал Феликс, двигая пальцами, посасывая губу. — Смотри, как я хочу тебя. Хёнджин простонал так, будто ему вдарили по яйцам. Пальцы разжались, и презерватив упал на пол. Плевать. — Ты… — начал он хрипло. — Настолько понравилось? — рассмеялся Феликс, перебивая, вытаскивая пальцы и облизывая их один за другим, не отводя взгляда. Хёнджин зарычал, нависая сверху, приставляя член к влажному, пульсирующему входу. Головка упёрлась в горячую плоть, и он толкнулся чуть-чуть, просто чтобы почувствовать, как его принимают. — Успеем, — заверил он и чувствовал, как по всему телу проходится удовольствие от соприкосновения. — Как почувствую, вытащу. Не боись. — Я согласен на всё. Просто не останавливайся. — Феликс обхватил его ногами за талию, притягивая ближе. Хёнджин вошёл. Один толчок, и он оказался внутри по самые яйца. Феликс закричал, но не от боли, от того, как много, как полно, как знакомо. Его тело обхватило альфу, сжалось, приняло, и он застонал, запрокидывая голову, открывая целовательную шею. — Блять… — вжался в ту самую шею Хёнджин, чувствуя, как его сжимают со всех сторон. — Блять, как же хорошо. Ты словно создан для моего члена. — Двигайся, — задыхался Феликс, подставляясь под ласки. — Просто двигайся, не говори. Хёнджин начал двигаться. Сначала медленно, глубокими толчками, наслаждаясь каждым миллиметром. Феликс под ним извивался, царапал его спину ноготками, обхватывал ногами за талию, притягивая ближе. — Глубже, — хрипел во всю омега. — Ещё глубже, Хёнджин, трахни меня так, чтобы я забыл, как меня зовут. — А как тебя зовут? — усмехнулся Хёнджин, оставляя звонкий шлепок на бедре. — Пошёл на… а-а-ах! Хёнджин вбился особенно сильно, попав в нужную точку, и Феликс кончил, неожиданно для себя самого, судорожно, выгибаясь дугой. — Ещё. Я хочу ещё. Хёнджин быстро перевернул его на живот, задрал нежные бёдра, и вошёл снова. Сзади было ещё глубже, ещё острее. Феликс уткнулся лицом в подушку и выл — громко, неприлично, не стесняясь. Из него текло, хлюпало при каждом толчке, и этот влажный звук смешивался с хриплым дыханием и матом. — Из тебя уже вытекает, — прорычал Хёнджин, шлёпая по ягодице. — Вся моя смазка вытекает, жадина. — Зато внутри всё твоё, — простонал Феликс, поворачивая голову. Его глаза были мокрыми, красными, с расширенными зрачками, и он потянулся назад, ловя губы Хёнджин коротким, жадным поцелуем. Хёнджин чувствовал, как внутри всё скручивается в тугую спираль. Спина немела, яйца поджимались, и он понимал, что момент приближается. Он должен был вытащить. Должен был. Но Феликс был уже где-то далеко, за гранью разума. Его тело двигалось на одном инстинкте, глаза закатились, а из искусанных губ вырывался только сорванный, хриплый шёпот — бессвязный, пьяный от блаженства: — Кончи… хочу тебя всего… И Хёнджин сорвался. Этот хрип, эта мольба, это абсолютное, бездумное доверие - всё ударило в голову похлеще любого наркотика. Он проебался. Забыл про обещание, про всё на свете — осталось только сводящее с ума желание отдать себя до капли туда, где так горячо, так узко, так правильно. — Сейчас, — выдохнул он. — Феликс, я сейчас… — Давай, — прошептал омега. — Давай, я хочу… Хёнджин попытался выйти. Дёрнулся назад. И кончил. Первый раз ударился в стенки, второй — уже глубже, когда его бёдра сами собой толкнулись вперёд, загоняя член обратно до упора. — Блять! — выругался Хёнджин, понимая, что не успел. — Блять, твою мать! Феликс под ним всхлипнул — то ли от удовольствия, то ли от шока, то ли от того, что внутри разливалось горячее, чужое, запретное. Сперма заливала его, наполняла, и он чувствовал каждый толчок, каждую пульсацию. — Ты… — начал было Феликс, но не договорил. Потому что Хёнджин попробовал выйти — и не смог. Узел разбух, надёжно соединив их вместе. Каждое движение отдавалось тупой пульсацией, и внутри снова растеклось тепло — новое излияние, непроизвольное, бесконечное. — Нет, — ругался Хёнджин, замирая. — Только не сцепка, сука… Феликс попробовал вывернуться — бесполезно. Узел держал мёртво. — Да блять! — теперь уже выкрикнул омега, ударяя кулаком по подушке и приходя в себя. — Ты же должен был выйти! — Я пытался! — огрызнулся Хёнджин. — Ты сжался вокруг меня, и я… — Я не специально! — Думаешь, я специально?! — А ты не мог не просить «кончи в меня, я хочу этого»? — Всё равно ты виноват, — пораздумав, фыркнул Феликс, но в голосе не было злости, только усталость. — Заткнись. — Сам заткнись. Феликс дёрнулся, пытаясь хотя бы лечь удобнее, и узел отозвался тупым давлением. — Не двигайся, — прошипел Хёнджин, обхватив руками талию и заваливаясь на постель. — Только хуже делаешь. — И что теперь? — голос Феликса звучал глухо, уткнутый в подушку. — Будем так торчать, пока не спадёт? — Других вариантов нет. Наступила тишина. Только дыхание — тяжёлое, сбивчивое, и влажный звук, когда внутри снова что-то пульсировало. Хёнджин чувствовал, как приятная ломота наваливается свинцовой плитой. Тело не слушалось. Глаза слипались. — Не могу даже ругаться. Сил нет. — Признался он. — Угу, — мурлыкнул Феликс. Он полностью обмяк под Хёнджином, прижимаясь к нему спиной. Голова упала на подушку, глаза закрылись, дыхание стало ровным и глубоким. Он заснул. С полным животом спермы, которая не вытекала, потому что узел не пускал. — Феликс, — позвал Хёнджин тихо. — Эй. Никакого ответа. — Мда, — выдохнул Хёнджин, чувствуя, как веки тяжелеют. Он крепче прижал его к себе, уткнулся носом в затылок, вдохнул запах пота, секса и чего-то сладкого, до одури родного. Тело Феликса было горячим, расслабленным, и оно доверчиво прижималось к нему, как будто хотело всем показать, что «его». «Да ладно, ничего не будет», — подумал Хёнджин, проваливаясь в темноту.

***

Их знакомство случилось в клубе — душном, потном, пропитанном дешёвым лазером и басами, которые трахали грудную клетку насквозь. Хёнджина выволокли силком. Друзья ныли в два голоса: «Ты киснешь, Хён, давно не виделись, расслабься, кого-нибудь подцепим». Ему было откровенно влом. Хотелось в душ, в кровать, в одиночество, но Со вцепился мёртвой хваткой — пришлось подчиниться. Хёнджин развалился в углу, заказал виски, приготовился скучать и уже мысленно отсчитывал минуты до побега. А потом к столику подошёл официант. И мир сузился до одного силуэта. Коротышка. Но какой, чёрт возьми, коротышка — в этой компактности было что-то до одури порочное. Светлые, почти медовые пряди небрежно стянуты у лица в низкую косичку, и в ней, ловя неон, мерцали крошечные серебряные кольца. Личико — кукольное, сладкое, с пухлыми губами, что матово блестели в свете софитов, маня и обещая грязные вещи. А тело… У Хёнджина свело челюсть. Короткий жилет, бесстыдно открывающий узкую, гладкую талию. Чёрные брюки, обтягивающие так, что видно каждую мышцу, сидели предательски низко на бёдрах. И этот чёртов пояс с бейджиком, что ритмично покачивался в такт шагам, как маятник гипнотизёра. Феликс, — прочитал Хёнджин имя на бейдже и уже не смог отвести взгляд. Парнишка принял заказ, улыбнулся — дежурно, вежливо, но в уголках губ прятался чёртик — и уплыл в темноту зала. Хёнджин пил и смотрел. На то, как перекатываются обтянутые бёдра, как влажно блестят губы, как аккуратные пальчики с тёмным маникюром хищно обхватывают горлышки бутылок. Феликс всё чувствовал. Он оборачивался раз, другой, третий — и каждый раз ловил взгляд Хёнджина своей дерзкой ухмылкой, не сбавляя шага. Они играли в эту игру весь вечер. Порочную, молчаливую, на грани фола. Хёнджин пил, смотрел, хотел до ломоты в паху. Феликс кружил по залу, изгибался, подавая напитки, поправлял салфетки слишком низко, проводил кончиком языка по нижней губе, записывая заказ. Каждый его жест был выверенным спектаклем, и Хёнджин, затаив дыхание, купил билет в первый ряд. — Он тебя глазами раздевает, — проорал Ким, толкая локтем. — Кончай дрочить взглядом, действуй. Хёнджин не спешил. Он хотел насладиться каждым движением этого сладкого бесёнка до последней капли. Когда принесли счёт, в голове щёлкнуло: сейчас или никогда. Он поднялся, перехватил Феликса за локоть — не грубо, но властно, так, что тот замер на полушаге. Музыка орала, слова пришлось выдыхать прямо в ухо, почти касаясь губами нежной кожи. — Хочу оставить чаевые. Лично тебе. За прекрасную работу. От Феликса пахло умопомрачительно — сладкой ванилью, потом с примесью чего-то острого, запах ударил в голову похлеще виски. Феликс отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть снизу вверх — лукаво, с ленцой бывалого искусителя. — У меня своя система, — промурлыкал он и ловкими пальчиками выудил из нагрудного кармашка жилета кусочек картона. Не визитка. От руки нацарапанный номер телефона и нахальный смайлик в углу. — Чаевые отправишь сюда, — Феликс скользнул карточкой в нагрудный карман рубашки Хёнджина, огладил пальцами ткань, чуть царапнув ногтями, и задержал ладонь на секунду дольше необходимого. — Если, конечно, заслужил. И ушёл. Покачивая бёдрами в этом чёртовом обтягивающем аду, не оборачиваясь. А Хёнджин так и остался стоять, сжимая в кулаке картонку и чувствуя, как в штанах становится мучительно, каменно тесно. Игру он, кажется, проиграл. Но вечер только начинался.

***

Номер Хёнджин набрал сразу, как вышел из клуба на улицу — подышать, остыть, прийти в себя. Не помогло. Ответили на первом гудке. — Долго же ты, — голос Феликса звучал ниже, чем в зале, с ленивой хрипотцой. — Я думал, ты ещё там, за столиком, слюни пускаешь. — Я вышел. Хотел услышать тебя. — Услышал. Что дальше? Хёнджин выдохнул дымом в ночной воздух, прикрыл глаза: — А дальше ты скажешь, во сколько заканчиваешь, и я буду ждать тебя у служебного входа. На том конце рассмеялись — низко, довольно. — Через полчаса. Не опаздывай. Феликс вышел из клуба другим — без форменного жилета, в одной голубой рубашке, прилипшей к влажному после смены телу, с распущенными волосами, в которых путался свет фонарей. Пах ванилью и потом, и чем-то острым, от чего у Хёнджина снова свело в паху. Он стоял, прислонившись к стене, и ухмылялся, увидев, как альфа ждёт его. — Ну, — сказал Феликс, подходя ближе, — и куда ты меня повезёшь? — Ко мне. Хёнджин схватил его за талию, огладил, впечатал в дверь служебного выхода и впился в эти пухлые, наглые губы, которые дразнили его весь вечер. Попались. Феликс ответил сразу — жадно, влажно, кусаясь, засасывая его язык. Клубничный блеск размазался по их ртам, по подбородку Феликса, и Хёнджин слизнул его, довольно рыча. — Сладкий, — выдохнул Хёнджин, облизывая искусанную губу. — Мне нравится. — Взаимно. В квартире они даже не дошли до спальни. Хёнджин впечатал его в стену прямо в коридоре, сорвал рубашку и наконец добрался губами до шеи. Феликс выгибался, кусал в ответ, оставлял засосы на ключицах и требовательно тянул ремень с его брюк. Та ночь была первой. И она снесла голову им обоим. Феликс оказался громким, требовательным, он командовал и подчинялся одновременно — забирался сверху, вжимал Хёнджина в матрас, скалился и шептал всякое грязное на ухо. А потом Хёнджин переворачивал его, вдавливая лицом в подушку, и Феликс стонал так сладко, что хотелось слушать это бесконечно. Под утро оба уже просто лежали, липкие, обессиленные, глядя в потолок и пытаясь отдышаться. — Это было… — начал Хёнджин, пытаясь подобрать слова. — Не говори, — перебил такой же Феликс. — Просто не говори. Он с усилием встал, пошёл в душ, и Хёнджин слышал, как течёт вода, как Феликс тихо бурчит себе под нос. А потом вышел, завёрнутый в его халат, с мокрыми волосами до плеч, и Хёнджин поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы он уходил. Феликс ушёл. Но через два дня он написал сам: «Я голодный. Покормишь?» Хёнджин встретил его после работы, купил рамён, и они снова оказались в его квартире. Феликс ел прямо на кухне, сидя в его футболке, с мокрыми после душа волосами, и что-то рассказывал про вредного администратора. Хёнджин смотрел на него и ловил себя на мысли, что рамён уже остыл, а он даже не притронулся — просто слушал и разглядывал, как Феликс щурится, когда врёт, как смешно покусывает палочки для еды. Потом они снова оказались в постели, и снова крышу снесло обоим. Так и повелось. Они не договаривались специально — просто после третьей, четвёртой ночи стало ясно: расставаться как-то не хочется. Встречи стали регулярными. По вечерам, когда у Феликса заканчивалась смена. Он приезжал иногда сразу из клуба, ещё пахнущий чужим алкоголем и неоном, и они приятно проводили время. Никаких обязательств, никаких «кто мы друг другу». Просто удовольствие. Просто секс. Просто рамён на двоих, если Феликс опять приезжал голодным. Пару раз Хёнджин ловил себя на странном. Вот Феликс ест у него на кухне — сидит прямо на столешнице, болтает ногами, смешно морщит нос, дуя на горячую лапшу. Или лежит рядом после всего, разморённый, тёплый, с приоткрытыми губами, и уже почти спит. И что-то внутри на секунду замирало — непривычное, лишнее. Хёнджин отгонял эти мысли. И продолжал ждать следующего вечера. А потом случилась та ночь. Феликс приехал поздно, почти молчаливый. Не было привычной дерзкой ухмылки, подколов с порога. Он просто вошёл, скинул кроссовки, прижался к Хёнджину в коридоре и замер, уткнувшись носом в его шею. — Эй, — Хёнджин погладил его по спине, чувствуя, как часто бьётся чужое сердце. — Ты чего? — Ничего, — Феликс поднял голову, и взгляд у него был совсем не тот — не хищный, не игривый. Открытый. Уязвимый. Утром они проснулись одновременно. Молча лежали, глядя в потолок. Оба решили не придавать значения. Ну случилось. С кем не бывает. Феликс оделся, хмыкнул что-то про «кофе в следующий раз сам сваришь» и ушёл, даже улыбнувшись на прощание. После они встретились ещё пару раз, и Феликс был прежним — дерзким, игривым, снова забирался сверху и кусался. Тот ночной, просящий мальчик исчез, растворился, будто его и не было. Хёнджин выдохнул. Забил окончательно на ту ночь. Пока Феликс не исчез. Он не написал после смены. Не ответил на сообщение. Не приехал на следующий вечер, хотя обычно предупреждал, если задерживается. Сообщения оставались без ответа — сначала на сутки, потом на двое, потом на неделю. Хёнджин доехал до клуба. Охранник сказал, что Феликс уволился. Без объяснений, без расчёта, просто перестал выходить на смены. О стоял на улице, сжимая телефон в кармане, и внутри было что-то странное — не боль, нет. Скорее, тупая, ноющая пустота. Не любовь — он бы не назвал это так. Но что-то липкое, неприятное, от чего вдруг захотелось закурить, хотя он не курил уже два года. Хёнджин прокручивал в голове их последнюю встречу. Всё же было нормально. Смеялись, трахались, Феликс стащил его футболку — «на память, не дрейфь» — и ускакал в ванную, пока Хёнджин не успел возмутиться. Ни следа, ни намёка, ни «прощай». «Видимо, не судьба», — подумал Хёнджин, убирая телефон. Он даже расстроился. Сильнее, чем планировал. Дело было не только в отличном сексе — в Феликсе цепляло другое. Та самая искра, когда с человеком просто хорошо молчать. Его привычка сидеть на подоконнике с кружкой чая, пока Хёнджин отвечал на рабочие письма, и болтать босыми ногами в такт какой-то своей мелодии. Его манера оставлять заколки-невидимки по всей квартире — Хёнджин находил их то на тумбочке, то в ванной, то под подушкой. Его смех — негромкий, с хрипотцой, когда Хёнджин ворчал, что рамён снова остыл, потому что кое-кто опять уснул прямо за столом. «Глупости», — сказал себе Хёнджин. — «Просто привык». Он не искал его. Город большой, а гордость — штука дорогая. Но телефон из кармана больше не доставал — только проверял экран, когда тот оживал. На всякий случай.

***

Прошло полтора года. Хёнджин почти забыл. Ну, то есть совсем забыть, конечно, не вышло — слишком ярким, слишком острым было это короткое «что-то» длиной в несколько недель. Утро начиналось с душа, кофе и работы, вечер заканчивался сериалом, иногда баром с друзьями, иногда — редким перепихом, но и тот со временем сошёл на нет. Жизнь текла ровно, предсказуемо. Без искр. Без потрясений. Без ванильного запаха на подушке. Почти. Потому что в телефоне до сих пор лежала одна-единственная фотография. Феликс спит. Голый по пояс, прижимая к себе подушку обеими руками, обнимает её так, будто ищет кого-то рядом. Светлые волосы разметались по белой наволочке, веснушки рассыпаны по плечам, как сахарная пудра, губы приоткрыты. Хёнджин сделал этот снимок глубокой ночью, когда не смог уснуть. Просто лежал и разглядывал его, пытаясь запомнить, как выглядит доверие, которого Феликс, казалось, не давал никому. Тогда ему почудилось, что Феликс ищет во сне именно его. Прижимается к подушке, потому что Хёнджин встал выпить воды, а вернуться не успел — омега уже свернулся калачиком, обнимая холодную ткань вместо тёплой спины альфы. Но кто теперь скажет наверняка. Судьба, как выяснилось, любит Хван Хёнджина. Любит так извращённо и прицельно, что хочется выть. Всё случилось в обычный вторник. Хёнджину не нужно было на работу, он натянул первую попавшуюся худи, заказал доставку и собирался провести день за пересмотром старого сериала. Дверной звонок прозвенел в десятом часу, минут на пятнадцать раньше, чем обычно привозят еду. — Опять эти курьеры, — буркнул он, шаркая к двери. — Я же написал в комментариях: не звонить в домофон, оставить у двери… Он открыл. И забыл, как дышать. На пороге стоял Феликс. Не тот Феликс, который исчез полтора года назад: не мальчик в дешёвом клубном жилете и не тот, кто засыпал в его рубашках на размер больше. Этот был другим. Старше, что ли. Или просто светился иначе. Те же блондинистые волосы, только теперь длиннее — падают на плечи мягкими волнами, обрамляя лицо. Та же россыпь веснушек по скулам и переносице. Та же нахальная улыбка, искривлённая в одном уголке. Хёнджин с ужасом понял, что сейчас, спустя полтора года, у него подкашиваются колени. Те же губы — и он помнит их вкус до сих пор: клубничный блеск, сладкий, липкий, который они размазывали по подбородкам. Но одет Феликс был иначе. Чёрный лонгслив спадал с одного плеча. Узкие джинсы, потрёпанные кроссовки. И под глазами — тени усталости, которые он даже не пытался скрыть тоналкой. От этого он стал каким-то… настоящим. Живым. Осязаемым до дрожи. — Папочка скучал? — спросил Феликс, сверкнув улыбкой. Папочка…? В голосе Феликса та же хрипотца, тот же смех где-то на грани. Как будто не было полутора лет молчания. Хёнджин открыл рот, чтобы сказать хоть что-то — послать, спросить, ударить, прижать к себе, впиться в эти губы, — но язык не слушался. Мысли разбегались, а в штанах предательски потяжелело от одного только голоса. — Ты… — начал он хрипло. — Секундочку, — Феликс поднял палец, развернулся и исчез за дверным косяком. Хёнджин остался стоять, вцепившись в ручку двери, чувствуя, как бешено колотится сердце. Он даже не заметил, что держит дверь распахнутой, впуская холодный воздух с лестничной клетки. Феликс вернулся через десять секунд. С переноской. Розовой. С бантиками. В которой сидел ребёнок! Хёнджин моргнул. Раз. Второй. Третий. Ребёнок никуда не делся. Маленькое личико, обрамлённое светлым пушком волос, огромные глаза цвета тёмного шоколада, крошечный кулачок, засунутый в рот. Девочка. В розовом комбинезоне с ушками. Она смотрела на Хёнджина без удивления — скорее с ленивым любопытством, — и пускала слюни на подбородок. — Тогда развлекайся, горе-папаша, — быстро проговорил Феликс, всовывая переноску растерянному Хёнджину прямо в руки. Тот машинально подхватил. Переноска оказалась тяжёлой, тёплой и пахла детской присыпкой, молоком и чем-то сладким, отчего внутри всё перевернулось и сжалось. Подождите… — Чего… — выдавил из себя Хёнджин. — Что, блять? — Твоя дочь, — слишком спокойно ответил Феликс, поправляя на плече лямку потрёпанной кожаной сумки. — Ей полгода. Зовут… ну, сам потом придумаешь. Я в свидетельстве пока прочерк оставил. Это шутка, какая-то? — Короче. Мне срочно нужно на съёмку. Это мой единственный шанс. Вспомнив, Феликс вытащил из сумки мятый, сложенный вдвое лист бумаги и также юрко, как когда-то номер телефона, сунул его Хёнджину в карман худи. — Памперсы внизу, под ребёнком. Игрушки в пакете, я оставлю у двери. — Не останавливаясь говорил он. Какие нафиг памперсы?! — Феликс, — Хёнджин попытался перехватить его за руку, но переноска мешала. — Стой. Ты не можешь просто… — Могу, — Феликс уже пятился к лифту, нажимая кнопку вызова. — Ты отец, Хёнджин. Не я один эту кашу заварил. Помнишь ту ночь, когда мы забыли про защиту? Ну, вот результат. Лифт пикнул, двери открылись. — Вернусь к пяти часам, — бросил Феликс, заходя внутрь. — Не убей её. И себя заодно. — Феликс! — рявкнул Хёнджин, но двери уже закрылись, унося улыбающегося парня вниз. На лестничной клетке стало оглушительно тихо. Только детское сопение из переноски и собственное, сбитое к чертям дыхание. Хёнджин опустил взгляд. Девочка смотрела на него снизу вверх, пуская пузыри из слюней. Комбинезон с ушками — кажется, зайчик. Или котёнок. Он не разбирался. Она была маленькой, тёплой, живой и… его. Буквально. Твою мать. Он медленно закрыл дверь ногой, опустил переноску на пол в прихожей и сел на корточки рядом, уставившись в одну точку на стене. — Пиздец, — выдохнул он. Девочка икнула и засмеялась — беззубым ртом, заливисто, так, что у Хёнджина защемило где-то глубоко в груди. Он достал из кармана листок, развернул. Корявый почерк Феликса, с сердечками вместо точек над «i». Строчки прыгали, но были до боли знакомыми — как и всё, что делал этот омега.

«Целую, папочка. Всё расскажу, когда вернусь. Пиши, если что. Ф.»

Хёнджин смял лист. Потом разгладил его на коленке. Потом сунул в задний карман джинсов. Поднялся, подхватил переноску — осторожно, словно она могла взорваться, и понёс в гостиную. Девочка вертела головой, разглядывая чужую квартиру. Потом её взгляд остановился на лице Хёнджина, и она улыбнулась. Беззубо, мокро и совершенно беззащитно. — Привет, — попытался сказать Хёнджин, вышло хрипло. — Я… твой папа, оказывается. Она икнула всем телом, и протянула к нему маленькую влажную ладошку. Пальцы растопырены, как морская звезда. Один ноготь криво обрезан. Хёнджин взял её за пальцы. Осторожно, кончиками своих. Крошечные, почти прозрачные, с ноготками-лепестками. Такие хрупкие, что он испугался собственной силы. И почувствовал, как внутри медленно разливается что-то тёплое, совершенно неправильное и пугающее. Девочка была красивая. Веснушки на переносице — россыпью, точь-в-точь как у Феликса. Глаза тёмные, глубокие, почти чёрные, как у него самого. И это выражение лица, когда она хмурилась, недовольная чем-то в воздухе — нахмуренные брови, сжатые губы — было до боли знакомым. Он видел его в зеркале каждое утро. «Полгода. У меня есть дочь. Полгода, блять.» Он вспомнил, как Феликс исчез. Как не отвечал на сообщения, как уволился из клуба. Как Хёнджин тогда расстроился, но заставил себя махнуть рукой: не судьба. «Не судьба, значит. Судьба — это когда тебе подкидывают ребёнка с формулировкой «развлекайся, горе-папаша».» Девочка захныкала. Тихо сначала, потом громче. Хёнджин запаниковал. — Тихо-тихо, — он неловко запустил руки в переноску, расстегнул пряжку — та заела, он дёрнул сильнее, чуть не сломал. Вытащил ребёнка, боясь сломать, боясь, что голова мотнётся слишком резко. Прижал к груди одной рукой под попку, второй придерживая затылок. Она оказалась лёгкой. Тёплой. Пахла чем-то молочным и родным — и от этого запаха у него заныли скулы. Плач стих. Девочка замерла, глядя на него снизу вверх огромными глазами — ресницы мокрые, слиплись стрелками. Всхлипнула один раз, успокаиваясь. — Что тебе нужно? — спросил он шепотом — у неё, у себя. — Что нужно детям вообще? Она снова икнула. И ткнулась мокрым носом ему в шею — прямо в яремную ямку, где бился пульс. Всхлипнула ещё раз и замерла. Хёнджин слегка откинулся на спинку дивана, прижимая дочь к груди, и понял, что его трясёт. Мелко, крупно, волнами — от плеч до бёдер. Не от страха. Не от злости. От того, что в этой маленькой, сопящей в его шею девочке было что-то от Феликса. То самое, от чего у Хёнджина полтора года назад сорвало крышу. Та же беззащитность, которую парень прятал за нахальной улыбкой, за «отвали», за «не лезь». То же доверие, которого он никому не давал — и вдруг вывалил на Хёнджина в первую же ночь. — Семь часов, — прошептал Хёнджин в мягкую макушку. Уткнулся носом в редкий пушок, в сладковатый запах детского шампуня. — Что мне с тобой делать всё это время? Девочка чмокнула его в ключицу — мокрыми губами, с присвистом. Повернула голову удобнее. И засопела. Ровно, глубоко, с микро-всхлипами на выдохе. И в этой тишине — только тиканье часов на кухне и её сопение — с ребёнком на руках, в квартире, где полтора года никто не спал на его плече, Хван Хёнджин понял: жизнь только что разделилась на «до» и «после». «После» выглядело как розовая переноска у двери. Мятый листок с сердечками в заднем кармане. И дочь с веснушками Феликса на переносице, которую он даже не знал, как зовут. Пиздец, подумал он снова. Крепче прижал ребёнка к груди. И почему-то улыбнулся.

***

Первые полчаса прошли в эйфории. Хёнджин всё также сидел на диване, прижимая к груди тёплый сопящий свёрток, и чувствовал, как внутри разливается что-то очень похожее на умиление. От неё пахло молоком и детской клубникой. Крошечные пальцы мертвой хваткой вцепились в ворот его худи с таким безоговорочным доверием, будто он был самым надёжным человеком на планете. — Ты милая, — признал он, кончиком пальца осторожно коснувшись её щеки. Та оказалась мягкой, как ягодка. — Очень милая. Это, наверное, от Феликса. Девочка широко и по-детски беззащитно улыбнулась беззубым ртом. У Хёнджина что-то ёкнуло в груди. Он улыбнулся в ответ — сначала уголками губ, а потом и сам не заметил, как расплылся в глупой, совершенно неальфа-улыбке. — Ну что, — сказал он, устраивая её поудобнее на сгибе локтя. — Рассказывай, как тебя зовут. Папа, блин, даже имени твоего не знает. Феликс сказал: «Сам придумаешь». Ты представляешь? Девочка шлёпнула ему ладошкой по лицу. — Вот именно, — кивнул Хёнджин, потирая переносицу. — Ты тоже возмущена. Ладно, придумаем что-нибудь. Но позже. А пока… ты у нас маленькая, пухленькая. Давай временно будешь Крошкой. Идёт? Она снова шлёпнула его по лицу. Хёнджин великодушно решил считать это согласием. А потом всё пошло через одно место. Стрелка на часах перевалила за двенадцать, и Крошка начала беспокоиться. Сначала просто заворочалась — заёрзала на его руках, закрутила головой из стороны в сторону. Потом засопела громче, с присвистом. Потом издала звук, одновременно похожий на скрип несмазанной двери и на сирену воздушной тревоги. — Тш-ш-ш, — протянул Хёнджин, начиная её покачивать. — Всё хорошо же было. Чего опять началось? Девочка посмотрела на него с выражением «ты вообще о чем, это только начало». А потом залилась полноценным плачем. Громко. Надрывно. Со слезами, которые мгновенно потекли по пухлым щекам. — Боже, — простонал Хёнджин, чувствуя, как на лбу выступает испарина. Он был неверующим, но в тот момент готов был помолиться любому божеству — Будде, Зевсу, да хоть древним египтянам с их головой сокола. — Боже, я не знаю, что делать. В его базе данных о детях было ровно три пункта: а) они орут, б) их нужно кормить, в) им меняют памперсы. Всё остальное шло из области фантастики. Хёнджин встал с дивана, продолжая укачивать орущий комочек. Заметался по гостиной. Потом замер. Потом снова заметался. В этот момент завибрировал телефон. Он выхватил его из кармана одной рукой, второй судорожно прижимая к себе ребёнка. Феликс. Сообщение. Короткое и одновременно спасительное: Lix: «Как успехи?» Хёнджин заскрипел зубами. Ответ набрал дрожащими пальцами, одной рукой, почти вслепую:

You: «Она орёт, что мне делать с ней?! »

Феликс ответил через десять секунд — явно ждал: Lix: «Смесь дай. 90 мл, в переноске. Бутылочку вымой. Проверь температуру на запястье. Не перегрей». — Так, — сказал Хёнджин сам себе, опуская Крошку в переноску. Та заорала ещё громче, будто он совершил личное предательство. — Я сейчас. Быстро. Ты только не лопни, пожалуйста. Он вытряхнул содержимое розовой сумки на диван. Памперсы с уточками — умилительно. Погремушка в виде жирафа, который смотрел на Хёнджина стеклянными глазами с немым укором. Салфетки. Бутылочка. Банка со смесью, на которой красовался улыбающийся мишка. Хёнджин плеснул кипячёной воды в бутылочку, добавил холодной из кулера, потыкал пальцем — вроде тепло. Потом вспомнил про запястье, капнул на кожу. Тёплая. Нормально. Три ложки смеси он отмерил с банки старательно, но половина всё равно оказалась на столе. Плевать. Взболтал так, что пошла пена. Надеялся, что так и надо. Крошка орала уже не переставая. Её голосовые связки, казалось, прошли спецподготовку в армии. — Всё, — отчитался Хёнджин, подхватывая её на руки и суя бутылочку прямо в открытый рот. — Ешь. Ради всего святого. Ешь. Тишина. Крошка замолчала так резко, будто кто-то нажал на паузу. Её огромные тёмные глаза расширились, кулачки разжались, и она начала жадно сосать, глядя на Хёнджина с выражением «ну наконец-то, идиот, сколько можно ждать». Крошка ела. Мир был прекрасен. Хёнджин выдохнул так, словно только что пробежал марафон. Он опустился на пол рядом с переноской, прислонившись спиной к дивану, и уставился в потолок. Крошка посасывала бутылочку, и её маленькие пальцы гладили его худи — успокаивающе, по-хозяйски. Телефон снова пиликнул: Lix: «Ну что? Ест?»

You: «Ест, блять. Спасибо, что не предупредил, что они так орут. У меня уши вывернулись.»

Lix: «Это она тебя тестирует. Проверяет, будешь ли вестись. Ты повёлся» Феликс отправил смайлик с высунутым языком. Хёнджин хотел ответить красиво, развёрнуто, с цитатами из классиков — но не успел. Потому что Крошка выплюнула бутылочку с громким чмоканьем. И замерла. — Чего? — спросил Хёнджин, заглядывая ей в лицо. — Что случилось? Ещё есть, смотри, половина осталась. Налетай Девочка скривилась. Её лицо сморщилось, как у старого мудреца, который только что увидел чью-то непоправимую глупость. Губы задрожали. — Нет, — взмолился Хёнджин. — Нет, не начинай. Мы только что сделали всё правильно. Ты ела. Бутылочка нормальная. Она заревела. — Крошка… Телефон завибрировал снова, и Хёнджин схватился за него, как утопающий за соломинку Lix: «Что случилось?»

You: «Она выплюнула и орёт, что я сделал не так?»

Lix: «Воздух наглоталась. Возьми вертикально, голову на плечо. Похлопай по спинке. Нежно, Хёнджин. Не как по барабану». — Да не бил я никогда по барабану, — проворчал он, подхватывая Крошку. Хёнджин посадил её себе на плечо — неловко, боясь сломать ей шею — придерживая одной рукой за попку, другой за спинку. Она болтала ножками и продолжала реветь, но уже не так надрывно. — Ну давай, — сказал он, осторожно похлопывая её по спине. — Делай свои дела. Я тебя прошу. Хлоп-хлоп-хлоп. Медленно, осторожно, как будто гладил котёнка. Она всхлипнула. Икнула. И срыгнула. Прямо на его плечо. Хёнджин замер. Крошка вздохнула с таким облегчением, будто скинула груз вековой ответственности, и бессильно уронила голову ему на плечо. — Ты серьёзно? — медленно спросил Хёнджин, будто девочка его понимала. Крошка издала удовлетворённое «пууух». Хёнджин стоял посреди гостиной, чувствуя, как по спине стекает что-то, и понимал, что его жизнь никогда не будет прежней. — Прекрасно, — ругнулся он на всю комнату. — Просто великолепно. Я теперь хожу в детских извержениях. Он осторожно заглянул Крошке в лицо. Она смотрела на него снизу вверх — заплаканная, красная, но уже спокойная. И улыбалась. Беззубо. Мокро. Счастливо. — Ты знаешь, что ты только что сделала? Она улыбнулась. — Ты знаешь, и тебе весело. Ты садистка, Крошка. Ты в папу пошла. Но не в меня. Телефон пиликнул: Lix: «Срыгнула?»

You: «Да. Вся порция. На меня. Всё худи можно выжимать».

Lix: «Поздравляю с крещением, горе-папаша. Ты официально родитель». Хёнджин выругался опять. Громко, сочно, с матом, который мог бы заставить покраснеть бывалого моряка. Крошка хихикнула — высоким, заливистым смехом. — Тебе смешно? — спросил он. — Тебе смешно, а у меня вся спина липкая? Она захихикала громче. Хёнджин не удержался и улыбнулся. Кое-как стянул с себя худи, оставшись в одной майке, и вытер лицо. Телефон пиликнул снова: Lix: «Кстати, проверь памперс. Она после еды обычно делает дела. Серьёзные дела. Предупреждаю». Хёнджин медленно опустил взгляд на розовый комбинезон. Потом поднёс Крошку к носу. — Феликс, — прошептал он, глядя на девочку. — Я тебя убью. Потом. Когда вернёшься. Медленно и со вкусом. Он положил Крошку на диван на спинку — Феликс писал «на спину», чтобы было удобнее, боже, сколько всего нужно помнить — и дрожащими пальцами принялся расстёгивать комбинезон. Кнопки. Маленькие, хлипкие, расположенные в хаотичном порядке. Сначала пять штук. Потом липучки. Потом ещё кнопки, для страховки. — Кто придумал эту пытку? — Спросил Хёнджин у Крошки, которая лениво лягала ножками и пускала слюни. — Три слоя защиты, как по армейскому уставу. Крошка смотрела на него с любопытством. Она явно получала удовольствие от его страданий. Её глаза блестели, и в них читалось что-то вроде «ну давай, папуля, развлекайся». Новый памперс Хёнджин нашёл в переноске — с уточками, розовый, мягкий. Он развернул его, изучил конструкцию. Липучки. Резинки по бокам. Вроде ничего сложного. Он снял старый памперс — и чуть не задохнулся. — Боже, — выдохнул он, отворачиваясь. — Чем ты питаешься? Крошка улыбнулась. Салфетки! В пакете были салфетки. Хёнджин нашарил их, вытащил одну, вторую, третью. Попытался не заляпать всё вокруг. — Не двигайся! — взмолился он, когда Крошка начала ёрзать. — Пожалуйста, я никогда этого не делал, дай мне сосредоточиться. Она замерла на секунду — и резко дёрнула ногой, задев его по руке. Процесс занял семь минут, три попытки и одно попадание. Попадание в его собственную майку. Хёнджин решил не уточнять, куда именно. Он наконец натянул новый памперс, закрепил липучки — криво, но держалось — и с чувством выполненного долга застегнул комбинезон. Кнопки. Пять чёртовых кнопок. Потом ещё три, потому что он перепутал порядок. Когда всё было закончено, Хёнджин буквально рухнул на диван, посадив Крошку себе на колени. У него тряслись руки, и он чувствовал себя так, будто только что разминировал бомбу. — Ты, — щёлкнул он Крошку по носу. — Ты — оружие массового поражения. Крошка хихикнула. Телефон пиликнул: Lix: «Ну что? Справился?»

You: «Я жив. Она жива. Квартира чудом».

Lix: «Молодец. Дай ей плюшевого киви, она его любит. У неё зубы режутся, дёсны чешутся. Прорезыватель в пакете». Хёнджин нашёл пакет с игрушками. Внутри были: тот самый плюшевый киви, (засаленный, обмусоленный, явно любимый); пластиковое кольцо с пупырышками; погремушка в виде облачка; и маленькая книжка-шуршалка. — Богато, — прокомментировал Хёнджин ассортимент. — У тебя инвентаря больше, чем у меня. Крошка потянулась к киви, схватила его и засунула в рот. Пожевала сосредоточенно, причмокивая, с явным удовольствием. Выплюнула. Посмотрела на Хёнджина. — Хороший киви? Она снова засунула его в рот. — Ты сейчас похожа на Феликса, — вдруг сказал Хёнджин, усмехаясь от воспоминаний. — Когда он ест. Тот же взгляд. Та же сосредоточенность. Крошка выплюнула киви, облепленного слюнями, и протянула его Хёнджину. — Мне? — удивился он. — Спасибо, я пас. Крошка нахмурилась. Её брови сошлись к переносице — и это было настолько точной копией лица Феликса, когда тот злился, что Хёнджин опешил. — Ты точно его копия. Только с моими глазами, кажется. Или нет? Чьи у тебя глаза? Тёмные. У меня карие, у него… у него тоже карие. Чёрт, я не знаю. Он поднёс её ближе, всматриваясь. Крошка терпеливо ждала, жуя свой киви. — Волосы светлые, как у него. Носик… не знаю, чей нос. Веснушки — его. А рот… — Он задумался, будто учёный-биолог, проводящий сравнение. — Рот мой. Точно. У него пухлее, у тебя как у меня. Крошка попыталась склонить голову набок. — И характер твой, видимо, тоже, — добавил Хёнджин. — Потому что ты уже командуешь мной, как заправский генерал. Она заулыбалась, явно приняв это за комплимент. Потом отвлеклась на прорезыватель — пластиковое кольцо, которое Хёнджин положил рядом. Она уронила киви, схватила кольцо и с такой силой вцепилась в него зубами, что Хёнджин испугался за сохранность пластика. — Осторожно, — забеспокоился он, попытавшись вытащить его, но всё тщетно. — Не сломай. Крошка зашипела на кольцо. Буквально зашипела — низко, как котёнок, с явным удовольствием. Хёнджин не выдержал и засмеялся. — Ты маленький монстр, — сказал он, гладя её по голове. Волосы были мягкими, как пушок, и пахли детским шампунем с клубникой, как и губы Феликса когда-то. — Маленький, розовый монстр с веснушками. Крошка выплюнула кольцо и снова потянулась к киви. Теперь она решила, что ему нужно уделить внимание — или что-то в этом роде, потому что она ткнула им Хёнджину в лицо. — Спасибо, — сказал он, отстраняясь. — Очень приятно. Крошка настаивала. Тыкала, тыкала, пока Хёнджин не сдался и не поцеловал плюшевого киви в косточку. — Довольна? Она завизжала. От радости, кажется, И сразу же захныкала. — Опять? — Хёнджин взглянул на часы. Два часа. — А, Феликс писал, что ты спишь в два. Давай укладываться, что ли. Он подхватил её на руки, прижал к груди. Крошка терлась щекой о его майку, тихо посапывая, но не плакала — просто была недовольна жизнью в целом. — Ладно, — сказал Хёнджин, начиная ходить по комнате. — Поговорим. Феликс сказал, тебе нравится голос. Не знаю, что тебе рассказывать… давай, расскажу, как мы с твоим папой познакомились. Только никому ни слова, ладно? Это будет наш секрет. Крошка моргнула, обещая не выдавать его. — Я был тогда в клубе, — начал Хёнджин, мерно покачивая её. — Скучал, пил виски, хотел домой. А потом пришёл официант. Маленький, злой, с косичкой и колечками в волосах. И такой наглый — ты не представляешь. Смотрел на меня так, будто я уже его. Он улыбнулся воспоминаниям. — А я смотрел на него. И думал: «Хван, ты попал». И попал ведь. Знаешь, Крошка, твой папа — он особенный. Он умеет исчезать. Умеет появляться, когда этого сам захочет. Умеет доводить до белого каления и при этом… при этом хочется его целовать. Крошка с интересом слушала — по крайней мере, не плакала. Её глазки слипались. — И вот, — продолжал свой рассказ Хёнджин, — он пришёл ко мне сегодня. Стоял на пороге, улыбался, назвал «папочкой». И я, дурак, обрадовался. А потом он всучил мне тебя. И ты оказалась маленьким монстром, который обсирает памперсы и срыгивает на худи. Он посмотрел на неё. Она почти спала — веки тяжелели, дыхание становилось ровным. — Но ты хороший монстр, — тихо добавил он. — Хороший, Крошка. Я даже не знаю, как тебя зовут, а ты уже… уже моя. Он почувствовал, как что-то сжалось в груди — не больно, а тепло, как будто внутри зажгли свечку. — Спать давай, — сказал он. — Феликс сказал, тебе надо спать. А я пока… я пока посторожу. Он продолжал ходить по комнате, напевая под нос какую-то бессвязную мелодию. Крошка сопела, прижимаясь к нему всем телом, её кулачок вцепился в вырез его майки, и она выглядела такой маленькой, такой беззащитной, что у Хёнджина перехватило дыхание. Через десять минут она уснула. Хёнджин замер, боясь дышать. Осторожно, миллиметр за миллиметром, опустился на диван, прижимая её к груди. Привалился к подушкам, вытянул ноги. Крошка лежала на нём, разметавшись, её головка покоилась в ямочке у ключицы, а ножки поджались под животик, как у лягушонка. Одна рука болталась вниз, вторая вцепилась в его майку мёртвой хваткой. Хёнджин смотрел на неё и чувствовал, как усталость наваливается свинцовой плитой. Он вспомнил утро, когда проснулся после той ночи — липкий, растерянный, с Феликсом, который молча одевался и не смотрел в глаза. Он вспомнил, как хотел тогда сказать что-то важное — и не сказал. Как Феликс через несколько дней исчез, и полтора года тишины. А теперь у него на груди спала их дочь. Он всё ещё не верил в это. Девочка с веснушками и сжатыми кулачками. Девочка, которая орала громче любой сирены и пахла молоком и присыпкой. Девочка, которая завладела его квартирой, его временем, его сердцем — за какие-то четыре часа. Хёнджин осторожно, боясь разбудить, поцеловал её в макушку. Волосы пахли клубникой. — Крошка, — шептал он в макушку. — Ты даже не знаешь, что ты наделала. Она вздохнула во сне и прижалась к нему крепче. Телефон завибрировал, но Хёнджин даже не пошевелился. Всё тело ныло от напряжения, спина затекла, в голове была каша из памперсов, бутылочек и смесей. Но он боялся пошевелиться, потому что ребёнок спал. Он не знал, что детский сон — это хрупкая штука, которую можно разрушить одним неосторожным движением. Но интуитивно понимал. Прошло ещё полчаса. Крошка спала, иногда вздрагивая и чмокая во сне. Хёнджин смотрел в потолок и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера он был свободным альфой без обязательств, который мог уйти в бар в любое время суток. А сегодня он сидит в грязной майке, с детскими слюнями на плече, и боится пошевелиться, чтобы не разбудить крошечное создание. И, чёрт возьми, ему это нравилось. Может быть, потому что она пахла Феликсом. А может быть, потому что в ней была половина его самого. Телефон снова пиликнул. Хёнджин кое-как выудил его из кармана, стараясь не трясти Крошку. Lix: «У меня перерыв скоро. Как вы?» Хёнджин криво улыбнулся и набрал ответ дрожащими пальцами.

You: «Спим. Целый час уже. Я боюсь дышать».

Lix: «Ахах, классика. У тебя рука не затекла?».

You: «Всё затекло. Я весь затек. Я — один большой затекший орган. Но она спит, и я не двигаюсь».

Lix: «Добро пожаловать в родительство, горе-папаша».

You: «Спасибо. Я ненавижу тебя»

Lix: «Я рад, что это взаимно». Хёнджин усмехнулся.

You: «Феликс».

Lix: «Что уже?»

You: «Как ты справлялся один?»

Ответ не пришёл. Хёнджин не успел этого заметить — Крошка заворочалась. Сначала просто поёрзала, потом засопела громче, потом открыла глаза. Огромные, тёмные, сонные, с длинными ресницами — она смотрела на Хёнджина, моргая, и в её взгляде не было страха. Только любопытство. — Привет, — повторил он, как делал это несколько часов назад. — Выспалась? Она улыбнулась. Сонно, расслабленно, доверчиво. Хёнджин улыбнулся в ответ — и вдруг почувствовал, как к горлу подступает комок. Он не плакал уже много лет. Но сейчас, глядя в эти глаза, в которых читалось «я тебе доверяю, хотя знаю тебя всего несколько часов», он понял, что проиграл. Она победила. Феликс победил. Судьба победила. — Ладно, — сказал он хрипло, поднимаясь с ней на ноги. — Ладно, командир. Что там у нас по расписанию? Есть? Сейчас приготовим. Вторая порция смеси далась легче. Хёнджин уже знал пропорции, не обжёгся, не просыпал мимо. Даже взболтал без пены. Прогресс. Он сунул бутылочку Крошке в рот — та принялась сосать с таким энтузиазмом, будто не ела сто лет. — Ну вот, — сказал Хёнджин, усаживаясь на диван с ребёнком на руках. — А ты говоришь, я горе-папаша. Смотри, как я умею. Профессионал уже. Он смотрел на часы. Феликс обещал вернуться к пяти часам. Оставалось ещё два. Два часа с Крошкой. Два часа с ребёнком, которого он полгода не знал. Хёнджин почувствовал, как страх отступает, уступая место чему-то тёплому и огромному. — Ты и я, Крошка, — сказал он, гладя её по голове. — Мы справимся. Даже если я не знаю, что делаю. Даже если ты обкакаешь меня ещё раз. Мы справимся. Она выплюнула бутылочку, срыгнула — на этот раз на полотенце, которое Хёнджин догадался подстелить — и улыбнулась. И в этой улыбке была целая вселенная.

***

К пяти часам Хёнджин был полностью вымотан. — Спи, Крошка, — прошептал он. — Папа рядом. И закрыл глаза. Последнее, что он помнил перед тем, как провалиться в темноту — запах клубники от её волос и тихий звук собственного сердца, которое впервые за полтора года билось ровно. Телефон мигал на столике. Феликс написал: «Еду. Через полчаса буду». Хёнджин не прочитал. Он спал, прижимая к себе дочь, которая нашла его раньше, чем он сам нашёл себя.

***

Феликс помнил тот день. Он сидел на краю в ванной дешёвой съёмной квартире, сжимая в руках тест с двумя полосками, и смотрел на них так, будто они могли исчезнуть, если хорошо прищуриться. Они не исчезали. — Твою мать, — простонал он от досады, ругаясь на того Феликса из прошлого. Ему было двадцать два. Он работал официантом в клубе, спал по четыре часа в сутки, ел рамён быстрого приготовления и думал, что успеет всё — карьеру, деньги, нормальную квартиру, даже собаку. Но когда Феликс смотрел на эти две полоски, он уже знал. Оставит. Никаких сомнений. Ни секунды колебаний. Просто — оставит. Маленькое, своё, живое. Если ему не повезло с родителями, то он подарит всего себя малышке. А Хёнджину не скажет. Феликс прокручивал в голове их короткую, но наполненную чувствами историю. Три недели. Несколько встреч. Отменный секс, лёгкие разговоры, улыбки, засыпания в обнимку. Но они не спрашивал «а что мы?», не предлагали встречаться, не говорили «давай попробуем». Они просто… были. Вместе. Некоторое время. И Феликс видел, как Хёнджин смотрит на детей в кафе — с лёгким ужасом, как на инопланетян. Как он говорит «боже, этот ор, я лучше кастрируюсь», когда мимо пробегает орущий малыш. Как отодвигается от чужих колясок в лифте, будто они заразны. «Не создан для детей», — подумал Феликс тогда. И повторил это себе, когда тест упал в мусорное ведро. Феликс уволился из клуба через неделю. Сказал, что нашёл что-то получше. Наврал Джисону, который работал с ним вместе, и помогал тогда с вещами, что уезжает к родственникам в другой город. Наврал всем, особенно себе. Феликс работал удалённо — монтировал видео для мелких блогеров, лишь бы хватало на аренду и еду. Иногда он доставал телефон и смотрел на фотографию Хёнджина — ту самую, которую сделал украдкой, когда тот спал после одной из их ночей. Смотрел и думал: «А что, если бы?» Но не писал. А потом родилась малышка. И он увидел её лицо. Веснушки — его. Волосы — светлые, как у него в детстве, наверное. А вот глаза… глаза были тёмными, глубокими, с длинными ресницами. Глаза Хёнджина. И рот — такой же изгиб верхней губы, когда она хмурилась во сне. И нос — чуть широковатый в переносице. — Ты похожа на него, — прошептал Феликс, прижимая дочку к себе. — Очень похожа. Внутри что-то сжалось — тоска, вина, страх. И желание — позвонить. А что он скажет? «У тебя кстати дочь есть. Она красивая. Придёшь посмотреть?». Бред какой-то. Он набирал сообщение раз десять. Стирал. Набирал снова. Каждый раз его что-то останавливало. Прошли месяцы. Феликс освоился с ролью отца — кормил, купал, гулял, укачивал по ночам. Он высыпался урывками, ел одной рукой, пока дочка спала на другой. Он полюбил это маленькое создание так сильно, что иногда боялся собственных чувств. А ещё он начал снимать, как давно и мечтал. Сначала случайно на телефон для себя или прохожих. Потом пара эпизодов для какой-то кафешки. Потом маленький заказ в рекламе. Феликс оказался способным — освещение, кадр, ловкие пальцы и сосредоточенность. Камера любила его. Денег стало больше. Няню можно было спокойно нанять. Хорошую, проверенную, с рекомендациями. Но Феликс не мог. Каждый раз, когда он представлял, что дочка остаётся с чужим человеком — пусть даже самым добрым и профессиональным — у него внутри всё переворачивалось. Она была его миром. Его единственным человеком. Он не мог доверить её никому. Странно? Возможно. Другие спокойно оставляли детей с нянями, ходили на работу, строили карьеру. А Феликс не мог. Он просыпался по ночам от каждого шороха, проверял, дышит ли она, и засыпал только прижав к себе. Но где-то глубоко он знал — дело не в нянях. Дело в том, что он искал повод. Повод наконец рассказать Хёнджину. Убедиться в своих суждениях — или понять, что ошибался. Когда поступило серьёзное предложение — съёмка модели для известного журнала в другом городе, Феликс понял: сейчас или никогда. Хёнджин дал ему запасной ключ полтора года назад — «на всякий случай, мало ли, захочешь заскочить, а меня нет». Тогда это казалось милым, почти интимным жестом. Потом Феликс ушёл и забыл вернуть. Он достал ключ из кошелька, сунул в замок. Дверь открылась. В квартире было тихо. Пахло кофе, детской присыпкой и почему-то чем-то сожжённым. Феликс скинул кроссовки, аккуратно проходя в гостиную. И замер на том же месте. На диване, свернувшись в неудобной позе, спал Хёнджин. Грязная майка, растрёпанные волосы, тени под глазами. Рядом на журнальном столике — пустая бутылочка, пачка салфеток, киви, заляпанный слюнями. А на его груди, прижатая к самому сердцу, спала она. Его дочь. Их дочь. Маленький розовый комочек в застёгнутом комбинезоне, с кулачком, вцепившимся в ворот майки Хёнджина. Феликс видел, как он прижимает её к себе — крепко, почти отчаянно, как будто она могла исчезнуть. Как его рука лежит на её спинке, придерживая даже во сне. Как его губы чуть приоткрыты, и он что-то бормочет — не слова, просто звуки, колыбельную, которую Феликс не узнал. И на лице Хёнджина… Феликс не ожидал этого увидеть. Он думал, что увидит панику. Раздражение. Усталость. Может быть, злость за то, что его втянули в это. Но Хёнджин выглядел… счастливым. Бесконечно, совершенно счастливым. Даже во сне. Уголки губ приподняты, морщинки у глаз разгладились, и он выглядел моложе, спокойнее, чем Феликс видел его когда-либо. Он стоял в дверях, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, и не мог пошевелиться. Потому что если бы он пошевелился, то либо завыл бы в голос, либо бросился обнимать их обоих, либо разбудил бы Хёнджина и сказал то, что боялся говорить полтора года. Феликс медленно, стараясь не шуметь, прошёл на кухню. Он включил чайник, достал из шкафа кружку. Заварил зелёный чай, сел за стол и уставился в стену. Вспомнил, как боялся, что Хёнджин откажется. Что скажет «это не моё». Что захлопнет дверь. Вместо этого он нашёл их на диване — вымотанного, но счастливого папашу, который впервые в жизни держал своего ребёнка. «Проебался, — подумал Феликс. Он ошибался каждый день последних полутора лет. Каждый раз, когда не набирал номер. Каждый раз, когда смотрел на глаза дочки и думал «он никогда не увидит их». Каждый раз, когда представлял реакцию Хёнджина и рисовал в голове самый страшный сценарий. Он был готов ко всему — к крику, к обиде, к холодному «почему ты не сказал раньше». Но он не был готов к тому, что войдёт в гостиную и увидит их — спящих, прижавшихся друг к другу, похожих друг на друга — и поймёт, что всю жизнь ждал именно этой картинки.

***

Феликс сидел на кухне, обхватив ладонями давно остывшую кружку, и смотрел в одну точку на столешнице. Пальцы его были холодными, плечи вжаты в шею, будто он пытался стать меньше, незаметнее, раствориться в полумраке, который отбрасывала единственная лампа над раковиной. Это состояние было так не свойственно яркому и дерзкому парню. Шагов он не услышал. Хёнджин просто появился в дверном проёме — сонный, растрёпанный, в мятой майке и домашних штанах, которые держались на одном энтузиазме. Он щурился от тусклого света, тёр кулаком глаз, как ребёнок, и выглядел таким… домашним и родным. Таким небезопасным в своей безопасности. — Феликс, ты вернулся, — сказал Хёнджин хрипло. Голос сел от сна, от этого он звучал ниже и теплее обычного. — Даже не сбежал. Феликс кивнул, не поднимая головы, и пропуская вторую часть предложения. — Съёмки закончились. — И как? — Меня будут рекомендовать. — Угу. Хёнджин переступил порог и сел напротив — на тот самый стул, на котором они полтора года назад пили вино и говорили ни о чём. Он откинулся на спинку, сложил руки на груди и просто рассматривал. Долго. Так, что Феликс почувствовал этот взгляд кожей. — Ты дрожишь, — заметил Хёнджин. — Нет, — поджал губы Феликс. — Феликс, у тебя кружка в руках ходуном ходит. Феликс опустил взгляд на свои пальцы. Они и правда тряслись — мелко, противно, выдавая всё, что он так старался спрятать. Он поставил кружку на стол и сунул руки под бёдра, чтобы Хёнджин не видел. — Так лучше? — спросил Хёнджин с лёгкой усмешкой. — Не начинай. — А что мне начать? Ты сидишь на моей кухне в одиннадцать часов ночи, в темноте, с лицом, будто у тебя только что отобрали последнюю игрушку. Я должен сделать вид, что ничего не происходит? Феликс дёрнул плечом. — Ничего не происходит. Я просто ждал, пока ты проснёшься. — Чтобы? — Чтобы… не знаю. Поговорить. — О чём? — Хёнджин всё ещё рассматривал его, боясь упустить. — О нас, — Феликс всё ещё боялся поднять голову и взглянуть на него. Слово повисло в воздухе — тяжёлое, неподъёмное, слишком большое для этой маленькой кухни. Хёнджин смотрел на Феликса, и в его взгляде не было ни злости, ни упрёка — только усталость и какое-то осторожное, пробующее любопытство. — Иди сюда, — вдруг сказал он, заставляя Феликс вздрогнуть, и поднять взгляд. — Что? — Иди сюда, Феликс. Ко мне. Феликс замер, совершенно не понимая. Хёнджин развёл руки, показывая на свои колени, и усмехнулся: — Ты оглох? Поднимай свою красивую попку и иди сюда. Не заставляй меня вставать, у меня спина болит после нашей дочери. Феликс не отдавая отчёта своим действиям неловко поднялся, обошёл стол и остановился перед Хёнджином, не зная, что делать дальше. Хёнджин сам поймал его за нежное запястья, легко потянул на себя, и через секунду Феликс оказался сидящим у него на коленях — боком, неудобно, с одной ногой, закинутой на подлокотник стула, с другой, упирающейся в пол. — Вот так, — сказал Хёнджин, устраивая его поудобнее на себе. — Давай теперь нормально поговорим. И он обхватил Феликса руками — одной за талию, которая от соприкосновения выгнулась, а тело покрылось мурашками, второй за плечи и прижал к себе. Крепко. Так, что Феликс почувствовал тепло его тела сквозь тонкую ткань. — Ты чего ещё больше дрожишь? — удивился Хёнджин, обхватывая пальцами его личико и заглядывая в него. — Я не… — начал было оправдываться Феликс, чувствуя, как его удерживают на горячей груди. — Дрожишь. И руками трясёшь. И смотришь на меня как на привидение. Неужели я стал страшнее? — Нет. — Тогда расслабься. Феликс выдохнул — дрожаще, прерывисто — и вдруг, сам не понимая как, уткнулся носом в шею Хенджи на проходясь по ней. Прямо в ложбинку между ключицей и шеей, где пахло сном, тёплой кожей и тем особенным запахом, который он помнил полтора года. Он замер на секунду, боясь, что Хёнджин отодвинется, но тот не отодвинулся. Наоборот, его рука на спине Феликса начала медленно гладить — от лопаток до поясницы, от поясницы до лопаток. — Шмыгаешь, — заметил Хёнджин с усмешкой в голосе. — Плачешь? — Нет, — шмыгнул Феликс громче. — Просто… нос заложило. — Врёшь же. — Немного, — сдался Феликс, промычав в тёплую шею. — Врушка Ликси. Феликс уткнулся сильнее, пряча лицо, которое вмиг вспыхнуло красками смущения. Руки Хёнджина гладили его спину — спокойно, мерно, без спешки. Большая ладонь скользила по позвонкам, согревая, успокаивая. И от этого простого движения всё тело Феликса начало расслабляться — плечи опустились, хватка на майке Хёнджина ослабла, дыхание выровнялось. — Я так Крошку успокаивал, — вдруг сказал Хёнджин, и в голосе его проступила улыбка. Он не прекратил гладить — ладонь всё так же скользила по спине Феликса, мерно, спокойно, от лопаток до поясницы и обратно. — Сегодня, — продолжил он чуть тише. — Она орала — ты не представляешь как. А я посадил её себе на грудь, погладил по спинке — и она заснула. Буквально за минуту. Ты также делаешь. Феликс замер. Поднял лицо от его шеи — зареванное, красное, с блестящими глазами. На лбу залегла непонимающая морщинка. — Крошку? — переспросил он. Голос сел, сорвался на хрипотцу. — Каких крошек ты уже успокаивал? Хёнджин сбился. Кашлянул в кулак. Ладонь, которая гладила спину, замерла на пояснице. — Ну… — он отвел взгляд в сторону, потом вернул. Щёки пошли пятнами. — Нашу малышку. Крошкой назвал. Временно, пока имя не придумаю. Феликс моргнул. Сначала раз — медленно. Потом часто-часто, словно до него доходило с задержкой. А потом уголки его губ истерично дрогнули — сначала вниз, потом вверх. Он уткнулся обратно в шею Хёнджина, но плечи уже ходили ходуном не от рыданий, а от смеха. — Ты… — выдавил он в кожу, — ты назвал нашу дочь Крошкой? — Она маленькая, — сказал Хёнджин с такой обречённостью, будто оправдывался перед судом. — И тёплая. И пахнет… тобой. Я не знаю. Чего ты ржёшь? — Потому что это ужасно, — Феликс поднял голову, и Хёнджин увидел его лицо — мокрое, с дрожащими губами и смеющимися глазами. — Это просто… ты невыносим. — Я уже понял, — вздохнул Хёнджин. — Ты мне это говоришь уже второй раз за вечер. Он снова притянул Феликса ближе, утыкаясь носом в его макушку. И продолжил гладить по спине — спокойно, мерно, без спешки. Большая ладонь скользила по позвонкам, согревая, успокаивая. И от этого простого движения всё тело Феликса вновь начало расслабляться — плечи опустились, хватка на майке Хёнджина ослабла, дыхание выровнялось. — И всё равно я не крошка, — буркнул Феликс в его шею. Голос вышел приглушённый, тёплый, сонный. — А кто? — Хёнджин чуть склонил голову, щекой коснувшись его волос. — Такой же маленький. Тёплый. Дрожишь. В шею прячешься. И шмыгаешь, как она, когда плачет. Феликс дёрнул плечом — не сбросить руку, а так, для вида. — Я не дрожу. — Дрожишь, — мягко сказал Хёнджин. — И в глаза мне не смотришь. И боишься. Боишься, что я тебя прогоню. Или что скажу что-то, от чего тебе станет больно. Феликс молчал, уткнувшись носом в тёплую кожу. Потому что Хёнджин был прав — как всегда, как тогда, полтора года назад. Он всегда видел насквозь. — Не прогоню, — сказал Хёнджин тихо. — Не прогоню, Феликс. Слышишь меня? — Слышу. — И больно не сделаю. Если ты не сделаешь больно мне. — Я не хочу делать тебе больно, — голос Феликса сорвался на истерику. — Я просто… я испугался. Когда узнал. И потом каждый день боялся. Что ты скажешь «нет». Что скажешь «это не моё». Что ты не захочешь нас. — Дай угадаю, — Хёнджин чуть отстранился, наконец то заглядывая ему в лицо. — Ты решил за меня. Что я не готов, что я не хочу детей, что у меня своя жизнь, что я буду злиться. Правильно? Феликс кивнул, как куколка. — А теперь сидишь у меня на коленях, сопли размазываешь по моей шее, — Хёнджин усмехнулся, но усмешка вышла тёплой, — и понимаешь, что ошибся. — Понимаю, — выдохнул Феликс, принимая проигрыш. — Надо было спросить. У меня. А не у своей дурной головушки. — Я знаю. Теперь знаю. — Вот и славно, — Хёнджин нежно провёл по его щеке большим пальцем, стирая влагу. И снова прижал его к себе, и Феликс почувствовал, как дрожь насовсем уходит — медленно, по капле, вытесняемая теплом чужих рук и ровным биением сердца под ухом. — Рассказывай, — сказал Хёнджин, начиная снова гладить по спине. — О чём? — Всё, что я пропустил. Феликс помолчал, собираясь с мыслями, и начал. Он говорил тихо, почти шёпотом, и рассказывал не так, как рассказывают истории, — обрывками, смазанно, прыгая с одного на другое. Про то, как узнал о беременности и просидел в ванной час, глядя на тест. Про то, как не мог есть первую неделю от ужаса и радости одновременно. Про то, как уволился из клуба и врал всем, что уезжает. Про то, как в первый раз прижал Крошку к груди и понял, что никогда её не отпустит. — А потом она открыла глаза, — говорил Феликс, не отрываясь от шеи Хёнджина, закинув руки на его плечи, — и я увидел тебя. Твои глаза, Хёнджин. Такие же тёмные и с длинными ресницами. Я тогда заплакал. Потому что понял, что не смогу тебе не рассказать. Что она — твоя. Что у неё твоё лицо и мои веснушки. И что я должен тебе всё объяснить. — И объяснил? — с лёгким уколом спросил Хёнджин, не переставая гладить. — Нет. Я испугался. Набрал твой номер сто раз — и сто раз сбросил. Ты бы послал меня. — Не послал бы, — заверил его Хёнджин, одной рукой начиная перебирать волосы Феликса. — Откуда ты знаешь? — Потому что я ждал, — признался Хёнджин. — Полтора года ждал, но дурак не искал. Думал, ты объявишься, когда будешь готов. Не знал, что именно ты принесёшь Крошку, но знал, что ты придёшь. Фотку твою в телефоне хранил. — Какую фотку? — удивился Феликс. — Ну... — Хёнджин осёкся, ведь никогда не говорил про неё. — Ту, где ты спишь с моей подушкой. Сопли на наволочке. Очень сексуально. — Ты идиот, — выдохнул Феликс, и в голосе его наконец проступила улыбка. — У меня тоже есть. — Взаимно. Хёнджин погладил его по затылку, запутался пальцами в волосах. Феликс вздохнул полной грудью и вдруг поднял голову, посмотрел Хёнджину в глаза. — Я скучал, — облизнув губы, признался Феликс. — Очень. Не только по сексу. По тебе. По тому, как ты смотришь. Как молчишь. Как смеёшься, когда я рассказываю глупости. Я по всему этому скучал. — А я по тебе, — зацепившись взглядом на влажных влажных губах Феликса, ответил Хёнджин. — По твоим веснушкам. По косичке. По тому, как ты засыпаешь на моём плече и мурлычешь. По запаху ванили и клубники. Момент будто замер вместе с ними, а потом Феликс, пересилив себя, задал главный вопрос, поудобнее устраиваясь на бёдрах Хёнджина. — Что теперь будет? — Не знаю, — честно сказал Хёнджин. — Но теперь нас трое. Может, справимся. — А если не справимся? — Феликс от нервов начал закусывать губу. — А если справимся? — Хёнджин посмотрел на него с горящим взглядом. — Феликс, ты полгода один с ребёнком вывозил. Это какой-то уровень бога. Мы вдвоём — тем более вывезем. — Ты так думаешь? — Я знаю. Хёнджин погладил его по щеке большим пальцем, и Феликс почувствовал, как по телу разливается тепло — не то чтобы спокойствие, но что-то близкое к нему. — Ты такой красивый, — вдруг сказал Хёнджин. — Я знаю. — Довольно мурлыкнул Феликс. — И всё такой же наглый. — Это тоже знаю. — И я скучал по этой наглости. Феликс улыбнулся — впервые за этот вечер по-настоящему, широко, с ямочками на щеках. Хёнджин посмотрел на эту улыбку и притянул его ближе, чмокнув в нос. В гостиной зашевелилась Крошка — сначала всхлип, потом кряхтение, потом тоненький, требовательный плач. — Проснулась, — сказал Феликс, делая движение встать. — Сиди, — Хёнджин мягко, но твёрдо удержал его за талию. — Я горе-папаша, моя смена. — Хёни... — Сиди, я сказал. Ты свою смену отпахал полгода. Теперь моя очередь. Он пересадил Феликса со своих коленей на стул — бережно, как хрупкую вещь — и поднялся. На ходу поправил майку, взъерошил волосы и пошёл в гостиную, бормоча под нос: — Иду-иду, Крошка. Не ори, весь дом на уши поставишь. Твой, горе-папаша идёт. Феликс остался сидеть, обхватив ладонями уже совсем холодную кружку, и слушал, как Хёнджин возится в темноте с Крошкой. — Ну что, маленькая, — донеслось из гостиной. — Проснулась? А мы тут с твоим... с твоим вторым папой чай пьём. Вкусный чай? Не знаю, мне не дали попробовать. Хочешь, принесу? Нельзя тебе чай, тебе смесь положена. Лежи. Крошка всхлипнула громче, потом вдруг замолчала. — Так-то, — удовлетворённо сказал Хёнджин. — Слушай папу. Папа знает, что делает. Ну... почти знает. Феликс улыбнулся в темноту и впервые за полгода почувствовал, что всё будет хорошо. Не потому, что кто-то пообещал. А потому что Хёнджин — этот невозможный, упёртый, сонный альфа в мятой майке — сидел в соседней комнате с их дочерью на руках и повышал свой скилл в родительстве. Возможно, Феликс мог присудить ему бронзу. И это было лучше любых обещаний.