Бонус.
31 мая 2026 г., 01:03
У них всё было хорошо.
Феликс спал на плече Хёнджина, поджав колени к животу и уткнувшись носом в его шею. Временами он вздыхал во сне и перебирал пальцами край его футболки — так, будто проверял, что Хёнджин никуда не делся. Крошка спала в своей кроватке у стены, раскинувшись звёздочкой и отправив одеяло куда-то в ноги. За окном моросил дождь, и в квартире было тепло, пахло детской присыпкой и зелёным чаем, который они пили перед сном, сидя на кухне и обсуждая полную ерунду.
Хёнджин почти спал — проваливался в ту приятную полудрёму, когда мысли становятся вязкими и бессвязными, а тело расслабляется до состояния ваты. Он чувствовал вес Феликса на своей груди, его дыхание на своей ключице, его спокойное, доверчивое тепло. Хорошо. Идеально. Так хорошо, что даже немного страшно. Как будто кто-то мог войти и сказать: «Извините, вы ошиблись, это не ваше счастье».
— Ликс, — сонно позвал он.
— М-м-м?
— Ты спишь?
— Да, и мне снится, как я тебя прибью, если не замолчишь. — Сонно протянул Феликс, сильнее прижимаясь к любимому источнику тепла.
Хёнджин улыбнулся в темноту, прижал его ближе и закрыл глаза.
Они успели подремать, наверное, часа два. Может, три. Хёнджин не следил за временем — ему было слишком комфортно, чтобы о чём-то думать. Феликс во сне окончательно распластался на нём, превратившись в нежный, тяжёлый и совершенно бесформенный комок. Одна его нога хозяйственно закинулась на бедро Хёнджина, рука обвивала его торс, а лицо было зарыто куда-то в плечо. Дышать было трудно, но Хёнджин не жаловался. Он вообще перестал жаловаться где-то после того, как перестал быть один.
А потом из кроватки раздался звук.
Сначала просто кряхтение. Потом всхлип. Потом тоненькое, требовательное «а-а-а», которое у Крошки означало: «Я проснулась, и мне что-то нужно, и если вы не придёте через три секунды, я устрою рок-н-ролл».
Феликс дёрнулся во сне, но не проснулся. Только прижался к Хёнджину крепче, как будто пытался спрятаться от ответственности.
— Феликс, — Хёнджин тронул его за плечо. — Слышишь? Твоя дочь зовёт.
— Твоя тоже, — сонно отозвался тот.
— Я в прошлый раз ходил. — Не уступал Хёнджин.
— А я кормил её перед сном. Считай, что квиты. — Феликс также не собирался сдавать назад.
— Это не считается.
Крошка всхлипнула громче, уже с явным намёком на приближающуюся истерику. Хёнджин вздохнул и открыл рот, чтобы выдать свой главный, железобетонный аргумент.
— Слушай, мне завтра рано вставать, а ты на съёмки только после обеда, так что логичнее, если…
Он не договорил. Точнее просто не успел.
Потому что Феликс, даже не открывая глаз, вдруг собрался в комок — и со всей силы, на которую был способен его полусонный организм, толкнул Хёнджина в бок. Тот не ожидал, потерял равновесие и с тихим «бля» скатился с кровати, приземлившись на ковёр.
— Феликс, ты…
Но Феликс уже натянул одеяло на голову и демонстративно засопел громче.
А из кроватки раздалось уже не всхлипывание — полноценный, заливистый плач, который не оставлял времени на пререкания.
— Извини, любимый, — донеслось из-под одеяла приторно-невинным голосом. — Сама судьба.
— Ты специально, — прошипел Хёнджин, поднимаясь с ковра.
— Не специально. Рефлекс. А теперь иди к дочери, пока она всех соседей не разбудила.
Крошка орала уже в полную силу — маленький розовый командир, который требовал немедленного присутствия родителей. Хёнджин вздохнул, поправил сползшие штаны и побрёл к кроватке.
— Иду-иду, Крошка, — проворчал он, наклоняясь и подхватывая дочку на руки. — Папа идёт. Спасибо другому папе, который меня спихнул.
— Не за что, любимый, — сонно мурлыкнул Феликс из-под одеяла.
Крошка замолчала ровно на секунду, чтобы оценить, насколько сильно ей удалось его замучить, — и удовлетворённо икнула.
— Ты в Феликса пошла, — сообщил ей в очередной раз Хёнджин, прижимая к груди. — Такая же маленькая, наглая и командуешь мной как хочешь.
Крошка ткнула его мокрым кулачком в нос.
— Я так и понял. Вы сговорились
Он вернулся к кровати, сел на край, устраивая дочку у себя на сгибе локтя. Феликс тут же выпростал руку из-под одеяла и похлопал по матрасу рядом с собой.
— Клади её сюда, — пробормотал он.
— Она не уснёт. — Пытаясь успокоить дочку и одновременно с этим спать, сказал Хёнджин.
— Уснёт. Мы вместе будем её укачивать, — ответил Феликс, вылезая из своего кокона одеяла.
Хёнджин умилился от его вида, осторожно лёг на спину и положил Крошку себе на грудь — туда, где она всегда засыпала быстрее всего, чувствуя тепло и ровный стук сердца. Феликс тут же придвинулся, прижимаясь к его боку, и запустил руку под голову дочки — подстраховывая, на всякий случай, чтобы она не скатилась, пока Хёнджин будет дышать.
— Она тёплая, — Феликс погладил её по нахмуренному личику, наблюдая, как девочка расслабляется.
— Ага, — Хёнджин только наблюдал, спокойно вдыхая грудью.
— Пахнет тобой, — Феликс не сдержался, приподнялся на локтях и поцеловал Крошку в макушку.
— И тобой, — Хёнджин повторил его жест, но уже на самом Феликсе.
Крошка мурлыкнула что-то нечленораздельное, вцепилась в ворот футболки Хёнджина и затихла. Феликс выдохнул, прижимаясь ближе, и его нога снова закинулась на бедро Хёнджина — уже не чтобы толкать, а чтобы просто чувствовать тепло. Привычное, родное, своё.
— Феликс, — вновь позвал Хёнджин минуту спустя.
— М-м-м?
— Ты можешь больше никогда меня не скидывать с кровати?
— Не могу обещать. — Чертёнок внутри Феликса довольно тёр ручками.
— А хотя бы предупреждать?
— Я сказал «извини, любимый». Это было предупреждение.
Крошка сопела у него на груди, иногда вздрагивая во сне и перебирая пальцами его футболку — точь-в-точь как Феликс. Феликс сопел у него под боком, иногда бормоча что-то неразборчивое и ещё плотнее прижимаясь к его плечу. Дождь за окном стучал по подоконнику, и в этом стуке было что-то убаюкивающее, обещающее, что завтра будет новый день, и он будет похож на этот — тёплый, шумный, полный маленьких побед и мелких катастроф.
Хёнджин лежал и думал о том, что засыпать под дождь, с дочкой на груди и любимым человеком под боком — это, наверное, и есть то самое счастье, о котором он раньше даже не догадывался. Которое не ищут специально. Которое само приходит — иногда с опозданием, иногда не в том виде, в котором ждали, но всегда — ровно тогда, когда нужно.
Он улыбнулся в темноту, прижал своих Крошек крепче и закрыл глаза.
Но завтра — потом. А сейчас — просто лежать, чувствовать их дыхание, их тепло, их доверие. И никуда не спешить.
***
Они не были идеальными — никто не был. Но у них получалось. Феликс обожал провоцировать Хёнджина по мелочам. То заберётся на кухонный стол и сидит там в своих коротких шортиках, болтая ногами, пока Хёнджин готовит ужин. То начнёт целовать его в шею, когда он разговаривает по телефону с мамой, и Хёнджин сдавленно мычит в трубку, стараясь, чтобы голос звучал нормально. То подойдёт сзади, обнимет, прошепчет на ухо какую-то ерунду и отойдёт, оставляя Хёнджина красным и сбитым с толку. — Ты специально это делаешь, — говорит Хёнджин, провожая его взглядом. — Всегда специально, — отвечает Феликс, не оборачиваясь. — Ты такой забавный, когда смущаешься. Крошка сидит на ковре, окружённая игрушками, и наблюдает за ними с выражением, которое невозможно прочитать. А потом вдруг заливисто смеётся — громко, беззубо, закатывая глаза, и Феликс подхватывает её смех, и Хёнджин сдаётся. — Вы сговорились, — вздыхает он. — Ага, — довольно кивает Феликс, подхватывая смеющуюся дочь на руки. — Мы теперь команда. Ты против нас двоих. — Это нечестно, — Хенджину оставалось только принимать своё поражение. — Это жизнь, дорогой, — Феликс отдавал ему дочку и целовал его в голое плечо. Иногда они могли просто лежать на диване — вперемешку, обнявшись, с Крошкой на животе у Хёнджина или свернувшейся калачиком между ними. Феликс листал соцсети, Хёнджин смотрел в экран ноутбука, работая. Крошка, как самая увлечённая, перебирала пальцами пуговицы на рубашке. Никто никуда не спешил. Телевизор выключен, за окном опять моросит дождь, и в квартире пахнет корицей — потому что Феликс зачем-то жжёт ароматические палочки, хотя Хёнджин говорит, что это бессмысленно. — Уютно, — бормочет Феликс, утыкаясь носом ему в плечо. — Уютно, — соглашается Хёнджин. И это правда. Хёнджин всё ещё учится быть отцом. Не потому что у него не получается — просто он боится ошибиться. Он читает статьи про детский сон, смотрит видео о прикорме, советуется с Феликсом по каждому чиху Крошки. Феликс иногда закатывает глаза, но отвечает на все вопросы — терпеливо, с лёгкой усмешкой. — Ты слишком переживаешь, — говорит он. — А ты недостаточно, — отвечает другой. Крошка растёт и с каждым днём становится всё больше похожа на них обоих — веснушки Феликса, упрямство Хёнджина, и какой-то свой, отдельный взгляд, которым она смотрит на мир. Феликс уверяет, что она гениальная. Хёнджин считает, что просто милая. Они спорят об этом так часто, что Крошка уже научилась выражать неодобрение — хмурит бровки и поджимает губы, точь-в-точь как Хёнджин, когда он не хочет идти на поводу. — Она твоя копия, — фыркает Феликс. — Моя копия не стала бы есть кашу с пола. — Хёнджин, — серьёзно хмурится Феликс, — ей всего лишь годик и всё интересно. — Она просто маленькая свинка, — смеётся Хёнджин, вытирая салфеткой рот Крошки и защищаясь от лёгких шлепков Феликса. — Ты обзываешь нашу дочь! — Я её люблю. Это разные вещи. Феликс кидает в него декоративную подушку. Хёнджин ловит. Крошка смеётся. По вечерам, когда Хана засыпает, они остаются вдвоём. Садятся на балконе, пьют чай, смотрят на огни города. Феликс иногда курит электронную сигарету — Хёнджин ворчит, но давно смирился, ведь сам курил. Говорят ни о чём — о работе, о планах, о том, что завтра купить в магазине. Иногда не говорят вообще ничего, просто сидят, касаясь плечами, чувствуя присутствие друг друга и этого достаточно. — Ты хороший отец, — говорит Феликс в одну из таких ночей. — Профессионал, — гордо заявляет Хёнджин. Он смотрит на Феликса — растрёпанного, в его футболке, с чашкой в руках — и думает, что, наверное, это и есть счастье. Не громкое, не праздничное. Простое. Тихое. С чаем на балконе, с детским смехом за стеной, с человеком, который сидит рядом и никуда не уходит. — Феликс, — зовёт он, укутывая их в вязаный плед. — М? — Я тебя люблю. — Я знаю, — улыбается он. — Я тебя тоже. — Лёгкий поцелуй касается губ, перерастая в более пылкий. Крошка всхлипывает во сне в соседней комнате — и Хёнджин со стоном отрывается от любимых губ, пройдясь по ним ещё раз языком, и идёт укачивать дочку, потому что его очередь. Феликс остаётся на балконе, допивает чай и смотрит, как звёзды прячутся за облаками. В квартире тепло. Пахнет детской присыпкой, корицей и чем-то ещё — тем самым, что называется домом. У них всё хорошо.***
Иногда Хёнджин замирал. Просто посреди обычного дня, когда Феликс лежал на ковре с Крошкой и показывал ей картинки в книжке, а малышка хватала его за пальцы и пыталась запихнуть в рот. Или когда Феликс кормил дочку с ложки, приоткрывая рот в такт ей самой, и Крошка повторяла, как маленькая обезьянка. Хёнджин стоял в дверях и смотрел. И не верил. Не то чтобы он думал, что это сон. Слишком много мелких деталей было для сна — сбившаяся на бок косичка у Феликса, размазанная каша на щеке Крошки. Всё это было слишком реальным, слишком живым. — Хёнджин, — Феликс оборачивался, заметив его в дверях. — Ты пялишься. Феликс улыбался — той улыбкой, от которой у него подкашивались колени. Поднимался на ноги, подходя к нему и закидывая руки на шею, а в следующее мгновение Хёнджин уже подхватывал его за бёдра, и они вместе смотрели, как Крошка пытается поймать солнечного зайчика на стене — Люблю тебя. Крошка визжала, дрыгая ножками, и забывала про зайчика, потому что родители были рядом, а родители — это важнее. Поцелуи у них вошли в привычку. Не такие громкие, когда они оставались наедине, просто Хёнджин не мог проходить мимо, чтобы не коснуться губами макушки Феликса, когда он сидел за столом. Или не чмокнуть его в плечо, проходя на кухню за кофе. Или не прижаться носом к его затылку, когда они вместе готовили, а он ругался, что тот мешает. — Ты как муха, — ворчал Феликс, даже не скрывая своего довольного лица. — Какая муха? — Которая жужжит над ухом и не отстаёт. Хёнджин не отставал. Как и Феликс. Странно, как один поход в клуб смог привести к этому. Один вечер. Один парень в коротком жилете с косичкой и колечками в волосах. Один взгляд через весь клуб — и всё. Жизнь перевернулась. Хёнджин не верил в судьбу, но в этом было что-то такое… необъяснимое.
