Вкус клубники на твоих губах (папочка, не отвлекайся)

Всё началось с Ханны. Бывшей Крошки, которой к тому моменту уже стукнуло два с половиной, и она не просто официально, а со всей возможной для неё суровостью возглавила их маленькую семейную банду. Именно она — веснушчатый командир в розовых сандалиях — недавно совершила одно из своих величайших открытий: оказывается, на свете существует магическое слово «самостоятельность». И с тех пор жизнь Хёнджина и Феликса превратилась в череду попыток не дать этой самой самостоятельности убить их всех троих. Это значит, что она больше не хочет, чтобы её носили на руках, не хочет держаться за руку, не хочет, чтобы ей помогали залезать на горку. Она хочет сама. Сама упасть, сама ободрать коленку, сама потом орать в голос на всю площадку, пока Хёнджин пытается заклеить её пластырем с уточками.

***

Сегодня выдался тёплый воскресный день, и Феликс настоял на вылазке в парк. — Ей нужны другие дети, Хёнджин. Она не может общаться только с киви и твоей кислой миной. Хёнджин тогда промолчал, потому что спорить с Феликсом в его «отцовско-тираническом» режиме бесполезно. Площадка оказалась адской машиной под названием «Пластик и песок». В ассортименте: горка, качели, карусель и, конечно, песочница — главный рассадник конфликтов. В этой самой песочнице сейчас восседал пацан лет пяти, сосредоточенно отгрохивающий замок из ведра и лопатки. Рядом, на лавочке, пристроилась его мамаша — листает телефон и периодически бросает на сына взгляд с единственным посылом: «Я здесь чисто телом». Ханна сразу нацелилась на горку. — Папа, не помогать! — рявкнула она на Хёнджина, когда тот попытался придержать её за спину на подъёме. — Да кто помогает-то? — возмутился он, но руки всё равно убрал, а сам замер, готовый в любой момент рвануть вперёд, если что-то пойдёт не так. Ханна карабкалась наверх с таким кряхтением, будто тащила на себе целый мешок, но глаза горели — тем самым упрямым огнём, который Хёнджин прекрасно знал. У Феликса такие же были, когда он решал, что сейчас добьётся своего, и плевать на всё. Внизу стоял сам Феликс, снимал всё на телефон и улыбался так, будто смотрел документальный фильм о гениальности их дочери. — Ты снимешь, как она грохнется? — спросил Хёнджин, не оборачиваясь. — Я снимаю, как она покоряет вершину, — ласково отозвался Феликс. — А ты прекрати накаркивать. У тебя прямо паранойя на тему детского травматизма. — У меня не паранойя, у меня опыт. Ты забыл, как она в прошлый раз со стула сиганула? Я до сих пор седею, когда вспоминаю. Феликс лишь рассмеялся, вспоминая тогда лицо своего мужа. Ханна тем временем доползла до верха, с торжествующим воплем плюхнулась на горку и съехала вниз — прямо в кучу сухих листьев. Приземлилась на пятую точку, взвизгнула от восторга, облепилась листвой с ног до головы и тут же полезла снова, даже не отряхнувшись. — Ну что я тебе говорил? — Хёнджин наконец выдохнул и позволил себе чуть расслабить плечи. — Ты ничего не говорил, ты просто боялся, — ответил Феликс, продолжая снимать. — А она у нас стратег. Ханна на середине горки обернулась, замерла на секунду, посмотрела на родителей сверху вниз с выражением «ну чё, видели, какая я?» — и продолжила восхождение. Так прошло пятнадцать минут. Хёнджин начал расслабляться. Феликс уже снял три ролика и выложил в свой сторис с подписью «атлетка растёт». Всё было слишком хорошо. А если слишком хорошо, значит, скоро будет очень плохо. Потому что они живут не в сказке, а в реальности с ребёнком-энерджайзером и мужем, который в свои двадцать с хвостиком умудряется находить приключения на ровном месте. Феликс заметил качели. — Джинни, — промурлыкал он, и интонация была такой сладкой, что у Хёнджина привычно засосало под ложечкой. — Покачай меня. — Ты серьёзно сейчас? — Хёнджин замер, не веря своим ушам. — Качели. Покачай. Я как ребёнок, я лёгкий, — Феликс уже перекинул ногу через сиденье, устраиваясь поудобнее, и с вызовом посмотрел снизу вверх. — Ты весишь шестьдесят пять килограммов, — возразил Хёнджин, скрещивая руки на груди, но взгляд уже скользнул по фигуре Феликса — расслабленной, уверенной, наглой до невозможности. — Шестьдесят два, если без одежды, — поправил наглец, вздёрнув аккуратную бровь и чуть наклонив голову. — Давай. Ты же любишь меня. Докажи. Он откинулся на цепях, закинул голову назад и растянул губы в предвкушающей улыбке, явно наслаждаясь тем, как Хёнджин сейчас будет ломаться. Ханна в этот момент мирно ковырялась в песочнице, пытаясь понять, можно ли съесть чужой замок. Рядом никого. Хёнджин вздохнул. Он всегда вздыхает, когда Феликс произносит слово «докажи». — Раз-два, — Хёнджин толкнул качели, просто чтобы они качнулись. — И это всё? Слаба-а-ак, — Феликс притворно зевнул, откидывая голову назад. Волосы разлетелись, веснушки сверкнули на солнце, а в глазах зажглась та самая искра. — Ты меня так раскачиваешь? Я думал, у тебя мужского запала побольше будет. — Чего? — Хёнджин нахмурился, но продолжал толкать качели вперёд-назад. — Давление что ли низкое? — Феликс приподнял аккуратную бровь, с вызовом глядя на него. — Или силы не те? Может, тебе на скамейке место, а не альфой называться? — Ты специально меня бесишь? — голос Хёнджина сел на полтона, в груди заворочалось что-то требовательное. — А ты докажи, что не всё потеряно, — Феликс облизнул губы медленно, со вкусом, не отводя взгляда. — Если сможешь. — Знаешь что? — Хёнджин резко толкнул качели вперёд, с такой силой, что Феликс взлетел выше головы. — Сейчас ощутишь полёт. Прямо вон в те кусты. — Обещаешь? — рассмеялся Феликс на взлёте, совершенно не испугавшись. — Только не в кусты, а в тебя. Давай, Джинни, покажи, на что способен. Хёнджин схватился за цепи качелей, резко остановил их, навис сверху, загораживая солнце. — Попроси, — сказал он тихо, почти шепотом, касаясь губами уха Феликса. — Красиво попроси. Феликс вздрогнул, но не отступил. Только усмехнулся, запрокидывая голову и подставляясь под поцелуй. — Не дождёшься. Хёнджин всё таки толкнул сильнее. Качели взлетели ещё повыше. Феликс почти взвизгнул — тем самым смехом, от которого у Хёнджина внутри всё переворачивается до сих пор, спустя почти четыре года. Светлым, громким, беззаботным. Он смеялся, как ребёнок. Какой он и есть, по сути. Просто ребёнок, который слишком рано вырос, а теперь отыгрывается на качелях. — Выше! — не унимался Феликс. Хёнджин толкнул ещё раз. Качели ушли почти горизонтально. Феликс завизжал — от восторга, а не от страха. Его кроссовки сверкнули в воздухе, толстовка задралась, открывая полоску живота. И тут Хёнджин заметил, что они привлекли внимание. Та самая мамаша из песочницы теперь смотрела не в телефон, а на них. Её челюсть слегка отвисла. Пацан с замком тоже уставился, забыв про лопатку. И ещё какие-то тётки на лавочке напротив — они перешёптывались и хихикали. — Ликс, — позвал Хёнджин тихо. — Люди смотрят. — А мне плевать! — рявкнул тот на взлёте. — Я лечу! Хёнджин, я лечу, чёрт возьми! Хёнджин почувствовал, как щёки начинают гореть. Он не стеснительный вообще-то. Но когда твой муж орёт «я лечу» на детской площадке, а на тебя смотрят как на цирк уродов — становится неловко. — Слезай, — попросил он, переставая толкать. — Нет! — Феликс на лету развернулся к нему. Его глаза блестели, щёки раскраснелись, губы растянуты в счастливой улыбке. — Ещё минуту. Пожалуйста. Ну Хёнджина. О боже, у него явно два ребёнка. Это «пожалуйста» добило. Хёнджин снова вздохнул и продолжал толкать скрипящие качели. Ещё раз. И ещё. Феликс хохотал, закинув голову, и был таким красивым, что у Хёнджина заныло под рёбрами. Он бы смотрел на это вечно. Потому что в повседневной суете — работа, ребёнок, памперсы, каши, бессонные ночи — он забывал, каким Феликс может быть. Лёгким. Летящим. Свободным. — Папа! Голос Ханны выдернул его из транса. Она стояла посреди площадки, вся в песке, сжимая в руке чужую лопатку, и смотрела на качели с выражением глубочайшего предательства. — Папа, ты Фифи качаешь, а я тоже хочу! — надула губы Ханна, и Хёнджин уже знал, что через три секунды будет истерика. Фифи — это был Феликс. Ханна придумала это прозвище в свои полтора года, когда «Феликс» оказалось слишком сложным. Феликсу оно безумно нравилось, потому что звучало нежно и по-домашнему, а Хёнджин и подавно был в восторге — он считал, что ничего более подходящего для своего непоседливого мужа просто нельзя было придумать. Просто никогда этого вслух не говорил. Но Феликс и так знал. — Феликс, слезай, — скомандовал он. — Но я ещё... — Феликс. Феликс спрыгнул с качелей, но не так, как надо. Он спрыгнул с лихим поворотом, зацепился кроссовкой за цепь и грациозно рухнул прямо в Хёнджина. Тот еле устоял на ногах, чудом сохранив равновесие, и поймал его за талию — крепко, на автомате, потому что руки уже знали это тело лучше, чем он сам. Они замерли на секунду. Нос к носу. Дыхание сбитое, щёки красные — то ли от полёта, то ли от того, что оба поняли, как это выглядит со стороны. — Привет, — выдохнул Феликс. И поцеловал его. Прямо посреди площадки. При всех этих тётках на лавочке, при собственном ребёнке, который только что требовал качели, при пацане с замком, который на секунду забыл про свою архитектуру. Феликс целовал грязно, с языком, с лёгким прикусом — как в тот первый раз в коридоре, когда они даже не дошли до спальни. Только теперь без клубничного блеска на губах, зато с привкусом летнего ветра, детского песка и какой-то дурацкой, всепоглощающей радости, от которой у Хёнджина подкосились колени. Ханна охнула. Потом захлопала в ладоши: — Фифи целует папу! Фууу! Мамаша с телефоном наконец-то уронила его в песок. Пацан сказал громко: «Мам, а дяди целуются». Тётки на лавочке перестали хихикать и теперь смотрели с открытыми ртами. Хёнджин отстранился первым. Его лицо горело, но внутри было тепло и совершенно плевать на всех. — Садись на качели, Крошка, — сказал он, подхватывая Ханну на руки. — Сейчас папа тебя покачает. Но без визгов. — А Фифи? — Фифи пойдёт искать мороженое, — Феликс уже отряхивал штаны и улыбался той улыбкой, которая означала «я сделал это специально и ни капли не жалею». — Тебе с чем брать? — С клубникой, — важно сказала Ханна, усаживаясь на качели. Хёнджин усмехнулся, но Ханна внезапно продолжила: — А почему ты иногда такой серьёзный, папа? Фифи говорит, ты большой ребёнок. Феликс прыснул и тут же зажал рот ладонью. Хёнджин медленно повернул голову и посмотрел на него с таким выражением, что Феликс сделал шаг назад, всё ещё пытаясь не засмеяться. — Я не большой ребёнок, — Хёнджин пытался сказать это более мягко, обращаясь к Ханне, но глядя на Феликса. — А кто? — не отставала девочка. — Я... — Хёнджин запнулся, чувствуя, как Феликс сверлит его смеющимися глазами. — Я просто взрослый. — А ещё, — добавила любопытная Ханна, раскачиваясь на качелях, — Фифи сказал, что ты любишь, когда тебя по голове гладят. И что ты врёшь, что не любишь. Это правда? Феликс перестал улыбаться. Хёнджин медленно повернулся к нему, и в его взгляде читалось долгое и вдумчивое обещание разобраться в этом вечером на кухне. — Я тебя прибью, Феликс. — Не при детях, — прошептал тот, уже пятясь к ларьку с мороженым. — И вообще, ты меня любишь. — Это единственная причина, по которой ты ещё жив. Феликс послушно развернулся и почти побежал к ларьку, даже не пытаясь скрыть довольную ухмылку. А Ханна, раскачиваясь на качелях, смотрела на Хёнджина с видом человека, который только что выиграл партию, и напевала песенку про крокодила, который съел киви. Солнце светило, ветер путал волосы, и где-то вдалеке плакал чужой ребёнок — не их, и это было главное Феликс вернулся с тремя морожеными: шоколадное для Хёнджина, клубничное для себя и дочери. Они сели на лавочку — Ханна посередине, болтая ногами и перепачкав нос в сладости, Феликс прижимался к плечу Хёнджина, а тот наконец-то расслабился и даже улыбнулся. — Знаешь, — начал Феликс, облизывая своё мороженое и глядя на закатное небо. — Я, кажется, счастлив. Хёнджин посмотрел на него. На веснушки, на прилипшую к губе крошку, на блестящие глаза. Посмотрел на Ханну, которая уже доела своё мороженое и теперь с аппетитом лизала пустую бумажку. — Я тоже, — сказал он. — Несмотря на то, что ты позоришь меня на всю площадку. — Это не позор, это пиар наших отношений. — Заткнись и ешь мороженое. Феликс засмеялся и чмокнул его в щёку — громко, с причмокиванием. А Ханна — маленький командир в розовых сандалиях — смотрела на них и думала о том, что у неё самые лучшие родители на свете. Даже если один из них вечно ворчит, а второй вечно целуется при посторонних. Вечером, когда девочку уложили спать, Феликс сидел на кухне с кружкой чая, а Хёнджин мыл посуду. — Джинни, — позвал Феликс. — Ты сильно злишься? Из-за сегодняшнего. Хёнджин выключил воду, повернулся, опираясь спиной о раковину. Посмотрел на Феликса — взъерошенного, в его футболке, с поджатыми ногами. — Нет, — сказал он честно. — Я злюсь, когда ты исчезаешь. Когда молчишь. Когда не берёшь трубку. А когда ты устраиваешь цирк на детской площадке... это просто часть тебя. И я это принял. Давно. Феликс отставил кружку и подошёл. Встал на цыпочки (потому что Хёнджин всё-таки выше), обхватил его за шею руками. — Ты слишком хороший для меня, — прошептал он. — Знаю, — усмехнулся Хёнджин, но сразу же добавил серьёзно: — Мы просто... хорошие друг для друга. Не идеальные. Но настоящие. Они поцеловались. Долго, медленно, без той площадочной спешки. Так, как целуются люди, которые уже всё друг о друге знают и всё равно хотят быть рядом. Из спальни донеслось: «Па-а-апа! Фи-и-ифи! Ханна хочет пи-и-ить!» Хёнджин разочарованно вздохнул. Феликс улыбнулся. — Твоя очередь, — сказали они одновременно. Посмотрели друг на друга. Феликс заржал. Хёнджин закатил глаза, но пошёл к дочери, потому что знал: она всё равно не успокоится, пока воду не принесёт именно он.

***

На следующий день тётя Зоя ушла ровно в семь вечера, унося с собой Ханну, рюкзак с памперсами и строгий наказ звонить в любой момент. Ханна обожала ходить к соседке — там жили двое пушистых котят, которых можно было тискать, кормить печеньем и укладывать спать в кукольную кроватку. «Котята, Фифи, котята!» — кричала она ещё в прихожей, пока Феликс застёгивал ей кофточку. Хёнджин поцеловал дочку в макушку, тётя Зоя подмигнула ему с видом заговорщицы, и дверь закрылась. Тишина. Настоящая, абсолютная, звенящая тишина, без фонового «папа, смотри», без топота маленьких ног, без мультиков про крокодилов. Феликс повернулся к Хёнджину. В его глазах горело то самое — знакомое до дрожи, от чего у Хёнджина внутри всё переворачивалось даже спустя три года. — Чай будешь? — голос Феликса звучал обманчиво спокойно, почти лениво. Он стоял у столешницы, прислонившись бедром к краю, и лениво провёл пальцем по своей ключице — медленно, с нарочитой небрежностью. Взгляд из-под ресниц резал воздух наэлектризованной нитью, и Хёнджин уже знал: эта игра кончится не чаем. — Буду, — выдохнул он, делая шаг вперёд. — Но сначала кое-что другое. Пальцы скользнули под футболку Феликса — по горячей коже, по рельефу напряжённого живота, заставляя того выгнуться навстречу. Феликс не успел ни улыбнуться, ни огрызнуться. Хёнджин резко подхватил его за бёдра, сжал до хруста в пальцах, рванул на себя и усадил на столешницу — прямо на то самое место, где утром Ханна размазывала кашу по всей поверхности. Сейчас здесь не было ни каши, ни дочери. Только Феликс, который уже раздвинул ноги и обхватил ими талию Хёнджина, притягивая ближе. — Осторожнее, — шепнул Феликс, и в его голосе прорезалась низкая, тягучая хрипотца. — Лубрикант в верхнем ящике. Я ещё днём подготовил. — Конечно, подготовил, — усмехнулся Хёнджин, открывая ящик и доставая новую тубу. Клубничная, как всегда. Пальцы дрожали — от предвкушения, от того, как горячо Феликс сжимал его бёдрами. — Только об этом и думал? — О том, что будет вечером, — Феликс стянул футболку через голову одним плавным, почти танцевальным движением. Ткань упала на пол. Кожа в тусклом свете казалась мёдом, соски уже затвердели от холодного воздуха и предвкушения. — А что, есть другие варианты? Хёнджин не ответил. Вместо этого он наклонился и впился губами в шею Феликса — в то место, где пульс бился под кожей как загнанная птица. Феликс запрокинул голову, с хрипом выгибаясь, и его пальцы вцепились в плечи Хёнджина с такой силой, что ногти наверняка оставят полумесяцы. — Соскучился? — мурлыкнул Феликс, чувствуя, как зубы смыкаются на коже, как всасывают, оставляя влажный, горячий след до лёгкой, пьянящей боли. — С ума сошёл, — прорычал Хёнджин прямо в шею, спускаясь губами ниже — к ключицам, к яремной ямке. — Я каждый раз, когда ты проходишь мимо, хочу тебя раздеть. Прямо там. При всех. — А ты раздевай. — Феликс откинулся назад, опираясь на ладони, и смотрел на Хёнджина сверху вниз с той самой наглой, порочной усмешкой. — Кто тебе мешает? Хёнджин расстегнул его джинсы, стянул вместе с трусами одним рывком — грубо, нетерпеливо, так, что ткань больно дёрнула кожу. Феликс приподнял бёдра, помогая, и через секунду уже сидел на холодной столешнице полностью голый. Бёдра блестели. Влажно блестели. Смазка тянулись между ног, капля повисла на сжатом входе и медленно стекла вниз по внутренней стороне бедра, оставляя блестящую дорожку. — Ты уже течёшь, — простонал Хёнджин, проводя пальцем по этому влажному следу. Палец стал липким, скользким. Он поднёс его к лицу, медленно облизал, не отводя взгляда от глаз Феликса. — Сладкий. Блядь, какой же ты сладкий. Феликс от этого зрелища — язык, облизывающий его собственную смазку — завёлся так, что член дёрнулся, ударив по животу и оставив влажную дорожку. Он дёрнул Хёнджина за ворот футболки, притягивая вплотную. — Хватит дразнить, — выдохнул прямо в губы. — Трахай уже, или я сам с собой справлюсь. — Не в эту ночь, — Хёнджин схватил его за затылок, вплёл пальцы в волосы и впился в губы — с языком, с прикусами, так глубоко, что Феликс застонал ему прямо в рот. — Ты будешь ждать. Я сегодня буду делать то, что хочу. А хочу я тебя растягивать долго, чтобы ты кончил, даже когда я ещё не вошёл. — Ты невыносим, — выдохнул Феликс, но ноги раздвинул шире, открываясь полностью, показывая всё: пульсирующий вход, сжатый и влажный, припухшие яйца, трясущиеся от напряжения бёдра. Хёнджин встал между его коленями, сдавив бёдра так, что Феликс не мог закрыться. Открыл тубу, выдавил на пальцы щедрую порцию — холодный гель на горячую кожу заставил Феликса вздрогнуть. Хёнджин провёл пальцами по пульсирующему входу, собирая влагу, смешивая с лубрикантом. Феликс вздрагивал при каждом прикосновении, покусывал губу до крови, чтобы не застонать слишком громко. — Не сдерживайся, — сказал Хёнджин, вводя один палец. Медленно. Глубоко. До второй фаланги. — Никого нет. Феликс рассмеялся — коротко и сорванно, но смех тут же перешёл в протяжный, низкий стон, когда Хёнджин добавил второй палец и начал растягивать, разводя их в стороны, чувствуя, как горячие стенки сжимаются, не пускают, а потом поддаются. — Блять, — выдохнул Феликс, откидывая голову назад и ударяясь затылком о навесной шкафчик. Звук глухой, но он даже не поморщился. — Ещё. — Живой? — усмехнулся Хёнджин, наклоняясь и беря в рот сосок Феликса — влажный, твёрдый, он лизал его широким языком, покусывал, втягивал, одновременно сгибая пальцы внутри, находя ту самую точку. — Если ты не продолж... а-а-ах! — Феликс не договорил — стон перебил его собственную фразу, и он вцепился в волосы Хёнджина, притягивая ближе, вжимая его лицом в свою грудь. — Если не продолжишь, то нет, — выдохнул он уже в голос, хрипло, сорванно, без капли стеснения. Хёнджин ввёл третий палец. Феликс закричал — негромко, но надрывно, всем телом выгибаясь навстречу. — Хватит, — захныкал Феликс, хватая Хёнджина за запястье. Пальцы дрожали. — Хватит, Джинни. Я сейчас кончу без тебя. Серьёзно, я на грани. — А я этого и хочу, — Хёнджин ускорил движения пальцами, задевая простату при каждом толчке — жёстко, точно, безжалостно. Второй рукой он сжал основание члена Феликса, не давая кончить раньше времени. — Не сейчас. Терпи. — Придурок, — выдохнул Феликс, и это прозвучало как ласка. Хёнджин убрал руку с члена и одновременно загнул пальцы внутри, надавив на простату всей силой. Феликс закричал. По-настоящему, громко, не сдерживаясь, не стесняясь пустого дома. Его тело свело судорогой — спина оторвалась от столешницы, голова запрокинулась, рот открылся в беззвучном крике. Член дёрнулся, и он кончил — прямо так, на пальцах, заливая себе живот, грудь, подбородок. Кончал долго, толчками, с хриплыми, мокрыми выдохами, вцепившись в плечи Хёнджина так, что на коже останутся синяки. Хёнджин смотрел на это и чувствовал, как штаны становятся тесными до боли. До пульсации в члене. Он медленно вынул пальцы — Феликс всхлипнул от пустоты — и облизал их один за другим, не отводя взгляда. — Какой ты красивый, — сказал он, облизывая последний палец. Голос сел до хрипоты. — А теперь моя очередь. Он стянул штаны вместе с боксерами одним движением. Член выскочил твёрдый, пульсирующий, тёмно-розовый, с прозрачной каплей на головке, которая уже потекла вниз по стволу. Феликс сглотнул, глядя на него — всё ещё дрожащий после оргазма, с затуманенными глазами, с размазанной по животу спермой. — Иди сюда, — прошептал Феликс и раздвинул ноги шире, обхватывая Хёнджина за талию. Вход был раскрыт, влажный, горячий, пульсировал в такт сердцу. — Входи. Всё сразу. Хёнджин приставил головку к раскрытому входу, надавил. Феликс замер в ожидании. И Хёнджин вошёл одним толчком. До конца. До упора. Феликс замер с раскрытым ртом, с закатившимися глазами — только белки. Его тело сжалось вокруг члена мгновенно, горячо, туго, пульсирующе — так, что Хёнджин чуть не кончил сразу. Стенки обхватили его плотно, влажно, с хлюпающим звуком, потому что внутри было слишком много всего. — Чёрт, — выдохнул Хёнджин, чувствуя, как его сжимают со всех сторон, как каждый миллиметр члена омывает огнём. — Как же хорошо. Блядь, как же ты хорошо берёшь. — Двигайся, — задыхался Феликс, впиваясь ногтями в его спину, царапая кожу до крови. — Просто двигайся, или я сойду с ума. Хёнджин начал двигаться. Плавно, глубоко, вбиваясь в Феликса так, что тот съезжал по столешнице назад, и его лопатки уже упирались в холодную стену. — Громче, — попросил Хёнджин ему на ухо, входя особенно глубоко и замирая там на секунду, чувствуя, как Феликс сжимается вокруг него в спазме. — Я хочу слышать тебя. Феликс закричал — не слова, просто звук, чистый, сорванный, полный удовольствия. Хёнджин наклонился и поцеловал его, всасывая этот крик в себя, впиваясь в припухшие губы так глубоко, что Феликс захлебнулся слюной. — Хочу видеть твоё лицо, — хныкал Феликс в его губы, хватая воздух ртом. — Хочу смотреть, как ты кончаешь. Хёнджин извернулся, не выходя — чувствуя, как член поворачивается внутри, как Феликс стонет от этого движения — и они поменялись местами. Хёнджин сел на стул, который стоял у стены, а Феликс оказался сверху — верхом, лицом к лицу, колени упираются в деревянные ножки. Глубина стала другой, ещё больше, и Феликс на секунду замер, привыкая. — Так намного лучше, — выдохнул Феликс и начал двигаться сам — насаживаясь, отрываясь и падая обратно, покусывая распухшую губу, откидывая голову назад, открывая шею, которую Хёнджин тут же начал целовать, кусать, засасывать до хруста, до тёмных следов, которые не сойдут неделю. Хёнджин сжимал его бёдра, помогая, направляя, вбиваясь снизу в такт. Член входил до основания, Феликс чувствовал каждый сантиметр, каждый толчок. Из его глаз потекли слёзы — не от боли, от переполнения. — Ещё немного, — прорычал Хёнджин, чувствуя, как напряжение в паху становится невыносимым. — Я сейчас. Хёнджин кончил. С рыком, уткнувшись лицом в ключицу Феликса, впившись зубами в кожу. Член пульсировал, изливался снова и снова — горячо, густо, так много, что Феликс почувствовал, как его заливает изнутри. Феликс кончил следом — беззвучно, с открытым ртом, с закатившимися глазами, содрогаясь всем телом, сжимаясь вокруг всё ещё пульсирующего члена. И Хёнджин поймал его лицо в ладони, целуя — в приоткрытые губы, в уголки глаз, в мокрые веснушки на щеках, в солёные дорожки от слёз. Они замерли. Тяжело дышали, сцепленные, влажные, липкие. Кухня медленно возвращалась в реальность: тикали часы на стене, капала вода из крана, где-то внизу лаяла собака. — Хёни, — позвал Феликс, утыкаясь носом ему в плечо и вдыхая запах секса и себя. — Ты не вышел. Хёнджин замер. Дёрнулся. И замер снова. Член всё ещё был внутри, начинал понемногу опадать, но узел уже затянулся. — Бля, — прохрипел он. — Да, — вздохнул Феликс, пряча улыбку в его шее. — Снова. — Я ненавижу этот клубничный лубрикант. — А я люблю, — Феликс поднял голову, и в усталых, красных глазах горели чёртики. — И тебя люблю. Даже когда ты такой безответственный и кончаешь в меня без резинки. — Это ты меня отвлекаешь своими глазками. — Не сваливай, Хван Хёнджин. Феликс шмыгнул носом ещё раз и уткнулся сильнее, пряча лицо в ямке между шеей и плечом. Хёнджин гладил его по спине — медленно, мерно, от лопаток до поясницы, чувствуя, как под пальцами расслабляются напряжённые мышцы. — Феликс, — позвал он через некоторое время. Голос был хриплым, севшим, но тёплым. — М-м-м? — Феликс даже не пошевелился, только носом шмыгнул у него под ухом. — Я хочу ещё. — Ты ненормальный, — Феликс лениво улыбнулся, даже не открывая глаз. Губы растянулись в довольной, сонной усмешке. Он поднял голову, посмотрел на Хёнджина — сонными, счастливыми глазами, с припухшими искусанными губами. Самый грязный и самый красивый, которого Хёнджин когда-либо видел. И улыбнулся шире — по-настоящему, солнечно, разбивая всю свою порочную картинку к чертям. — Тогда пошли в кровать. Потому что моя спина не выдержит второй раунд на столешнице. — А попа? — Хёнджин провёл ладонью вниз по спине Феликса и сжал ягодицу, чувствуя, как та упруго пружинит под пальцами. — Попа выдержит. Попа у меня тренированная. — Кем? — Тобой, идиот, — Феликс чмокнул его в подбородок, потом в уголок губ, потом в ямочку на щеке. Они кое-как дошли до спальни, по пути собирая разбросанную одежду, и рухнули на кровать. Простыня была холодной, и они оба вздрогнули, а потом прижались друг к другу так тесно, будто хотели стать одним существом. — Через час, — сказал Феликс, сворачиваясь калачиком на его груди, подтыкая холодные ступни ему между голеней. — Через час я буду готов к новым подвигам. А сейчас — спи. Через мгновение Феликс дышал уже ровно, глубоко, с лёгким присвистом, разморённый, уставший, до краёв наполненный теплом и Хёнджином. Хёнджин улыбнулся в его волосы, провёл рукой по спине ещё раз — от лопаток до поясницы — и закрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается то самое. Тёплое, огромное, настоящее, что заставляло его просыпаться по утрам и не жалеть ни об одной минуте этой безумной и идеальной жизни.

***

Тётя Зоя вернула Ханну в одиннадцать утра. К счастью, они уже успели одеться и принять душ — отдельный, потому что совместный опять затянулся бы на час, а Ханна терпеть не могла ждать. — Ой, какие вы свеженькие, — подметила тётя Зоя, с нескрываемым удовольствием разглядывая засосы на шее Хёнджина, которые он не смог скрыть даже воротом свитера. — Хорошо отдохнули? — Очень, — вежливо соврал Хёнджин, забирая Ханну, которая уже тянула к нему руки и требовательно кричала «папа, котята спали в моей кроватке, честно-честно!». — У нас всё отлично, — добавил Феликс, появляясь из спальни в рубашке Хёнджина — с торчащими из-под ворота такими же следами страсти, которые он даже не пытался прятать. — Спасибо вам огромное, тётя Зоя. Мы вам должны. — Должны, — кивнула соседка, подмигнула Феликсу и, не удержавшись, добавила: — Котятки мои, кстати, всю ночь спали как убитые. А то я думала, они меня разбудят. Но нет, тишина была. Феликс покраснел. Хёнджин сделал вид, что не расслышал. Когда дверь за тётей Зоей закрылась, Хана посмотрела на родителей — сначала на одного, потом на другого — и спросила деловито: — Папа, у тебя шея красная. Чешется? — Нет, — сказал Хёнджин, прижимая её к себе и пряча улыбку в её волосах. — Скоро пройдёт. — А у Фифи тоже красное, — заметила Ханна, поворачивая голову к Феликсу. — На ключице. Вы оба чесались ночью? — Мы... дрались с комаром, — сказал Феликс, садясь на корточки и поправляя ей хвостики. — Большим. Очень злым. — И кто победил? — Папа, конечно, — Феликс стрельнул глазами в Хёнджина. — Он у нас герой. Ханна сощурилась — совсем как Феликс, когда он что-то задумывал, — но спорить не стала. Потому что у неё в руках был плюшевый киви, а в голове — планы на вечер, как снова пойти к тёте Зое смотреть котят. — Мне же можно завтра снова к котятам? — спросила она, на всякий случай. — Завтра, — усмехнулся Хёнджин, глядя на Феликса. — Обязательно. Феликс улыбнулся той самой улыбкой — наглой, счастливой, домашней.