Привычка быть рядом

Жаропонижающий чай, который с таким трудом и аптекарской точностью приготовила Эмили, принёс лишь короткую, обманчивую передышку. Около полуночи Энди заснула: тяжело, прерывисто, то и дело сбрасывая с себя тяжёлые одеяла, которыми её укутала британка. Эмили сидела рядом на краю кровати, не снимая своих строгих офисных брюк, и осторожно возвращала шерстяную ткань на место, когда брюнетку начинал бить очередной приступ крупной, видимой глазом дрожи. Но к двум часам ночи хрупкое равновесие окончательно развалилось. Эмили, которая к тому времени перешла на кресло в углу спальни, пытаясь параллельно просматривать на планшете обновлённые макеты разворота весенней обувной коллекции, услышала странный, хриплый звук, донёсшийся со стороны кровати. Это не было похоже на обычный кашель или глубокий вздох. Это был глухой, утробный хрип человека, которому физически не хватало воздуха. Она мгновенно отбросила планшет на ковёр. В два шага оказалась у постели и опустилась на колени. — Энди? Энди, милая, посмотри на меня. Брюнетка металась по подушке, её тёмные кудри полностью промокли от пота и спутались, прилипнув к вискам и ко лбу. Глаза её были полуоткрыты, но взгляд — абсолютно расфокусированный, затуманенный, блуждающий где-то по потолку темной спальни. На щеках горел уже не просто нездоровый румянец, а страшный, пугающий пунцово-бордовый жар. Кожа казалась сухой, натянутой и источающей такое сильное тепло, что Эмили ощутила его, даже не прикасаясь к телу девушки. — Энди, эй… — Эмили осторожно положила ладонь на её лоб и тут же инстинктивно отдёрнула руку. Кожа брюнетки буквально обжигала. Она была горячей, как раскалённый металл. — Боже мой… — Миранда… — вдруг отчётливо, но очень хрипло, надтреснутым голосом пробормотала Энди, судорожно хватая пальцами воздух над собой. — Миранда, я… я принесла этот пояс. Из отдела моды. Не увольняйте меня… он на ресепшене. Шрифты… шрифты ровные, я проверила. Пожалуйста, не смотрите так. У Эмили внутри всё похолодело. Этот бред, эти судорожные попытки даже в состоянии лихорадки оправдаться перед Пристли, пробивали насквозь. Офисный кошмар, который они обе ежедневно упаковывали в безупречный внешний вид и профессиональное высокомерие, сейчас вылезал наружу в самом уродливом, обнажённом виде. Энди была без сознания, её мозг плавился от жара, но даже там, в своей лихорадочной темноте, она продолжала бежать за капризами их главного редактора. — Энди, тише, тише, никакой Миранды здесь нет, — Эмили перехватила её метавшуюся руку, крепко сжимая ледяными от собственного испуга пальцами. — Ты дома. Ты со мной. На дворе ночь, слышишь? Никто тебя не уволит. Прекрати. Но Сакс её не слышала. Она продолжала что-то бессвязно шептать, её дыхание становилось всё более частым, поверхностным и свистящим. Её тело сотрясала такая сильная дрожь, что деревянное изножье кровати начало едва заметно вибрировать. Эмили бросилась к тумбочке, схватила электронный термометр, который они купили пару месяцев назад по дороге из редакции, и с трудом, удерживая вырывающуюся Энди, прижала пластиковый наконечник к её коже. Прибор пискнул через несколько минут. 39.8°C Красная подсветка экрана в темноте спальни выглядела как сигнал тревоги на тонущем корабле. — Чёрт, чёрт, чёрт, — Эмили отбросила градусник. Её сердце колотилось в самом горле, заглушая все мысли. За всю свою сознательную, контролируемую жизнь в Лондоне и Нью-Йорке она никогда не сталкивалась с чем-то подобным. Она знала, как организовать показ на триста гостей, как утихомирить разгневанного Стефано Габбана, как найти редкую винтажную сумку за сорок минут до вылета самолёта. Но она понятия не имела, что делать, когда человек, который стал для неё центром вселенной, сгорает у неё на глазах, а обычный парацетамол не работает. Она побежала в ванную, включила ледяную воду, намочила большое махровое полотенце и, вернувшись, попыталась положить его на лоб Энди. Но стоило холодной ткани коснуться кожи брюнетки, как та судорожно выгнулась в постели, закричав от резкого температурного шока. Этот хриплый, полный боли звук окончательно разрушил офисную броню Эмили Чарлтон. Пальцы британки начали заметно дрожать. Она поняла, что грань пройдена. Физические ресурсы организма Энди были исчерпаны многомесячным марафоном без выходных, ледяными кондиционерами Runway и вечным стрессом. Это был не просто грипп. Это был системный сбой. Эмили схватила мобильный телефон. Рука скользила по экрану. Она набрала три цифры, которые никогда в жизни не думала набирать в этой стране. 911 — Служба спасения. Что у вас произошло? — раздался в трубке монотонный, профессионально-спокойный голос оператора. — Мне нужна скорая. Срочно, — голос Эмили сорвался, британский акцент стал резким, звенящим. — У моей… у девушки температура почти сорок. Она в бреду, не реагирует на внешние раздражители, сильный озноб и судороги. Она заговаривается. — Назовите адрес. — Гринвич-Виллидж, таунхаус 14. Квартира Б. Пожалуйста, быстрее, она буквально горит. — Бригада выехала. Обеспечьте доступ в помещение, откройте входную дверь. Постарайтесь не давать ей резко охлаждающих средств, только обтирание тёплой водой. Ожидайте. Эмили отбросила телефон. Семь минут, которые сменяли друг друга на часах до приезда медиков, показались ей вечностью. Она спустилась вниз, настежь распахнула тяжелую дубовую дверь таунхауса в сырую, душную нью-йоркскую ночь, а затем вернулась в спальню. Она опустилась на матрас рядом с Энди, притянула её обмякшее, горячее тело к себе и начала просто баюкать её, шепча в растрёпанные волосы самые глупые, самые нежные слова, которые никогда бы не позволили себе произнести в стенах издательства. — Держись, Сакс. Пожалуйста, держис. Ты сильная. Ты ведь выдержала Гарри Поттера, ты выдержала Миранду. Ты не можешь сдаться из-за какой-то глупой простуды. Слышишь меня? Я здесь. Я тебя никуда не отпущу, только держись Энди в ответ лишь тяжело, прерывисто дышала, утыкаясь пылающим лбом в изгиб шеи Эмили. Для Чарлтон этот жар ощущался как физическая пытка. Наконец, внизу, на тихой улице Гринвич-Виллидж, взвыла сирена. В окна спальни, разрезая полумрак, ударили резкие, ритмичные вспышки синих и красных огней. Эмили услышала тяжёлые шаги на лестнице, и через секунду в комнату вошли двое медиков в тёмной униформе с огромными оранжевыми сумками. — Что здесь? — спросил высокий врач лет сорока, быстро оценивая обстановку. — Температура 39.8, не сбивается, таблетки не помогают, — быстро, чеканя слова, отрапортовала Эмили, мгновенно включая свой режим «кризис-менеджера», хотя её глаза были полны ужаса. — Начался бред, судороги, дезориентация. Второй медик, молодая женщина, уже опустилась рядом с Энди. Она быстро приложила стетоскоп к её груди, измерила давление и посветила фонариком в зрачки. — Давление низкое, пульс за сто сорок. Выраженная интоксикация на фоне острого инфекционного процесса. Легкие чистые, но дыхание жесткое. Нам нужно экстренно снижать критическую отметку, иначе начнутся необратимые процессы в сосудах мозга. Эмили смотрела, как врач достает из сумки пластиковый контейнер, извлекает оттуда несколько ампул и шприц. Раньше она видела такое только в кино, но сейчас этот резкий, специфический запах спирта и анальгина, заполнивший её безупречную, минималистичную спальню, казался ей границей между прошлой, понятной жизнью и чем-то совершенно новым. — Сейчас сделаем литическую смесь. Анальгин, димедрол, папаверин. Будет больно, держите её, — скомандовал врач. Эмили навалилась всем телом на плечи Энди, прижимая её к матрасу. Стоило игле войти в мышцу, как брюнетка судорожно дернулась, издавая тихий, жалобный плач. — Всё, всё, тише, маленькая моя, всё закончилось, — Эмили гладила её по лицу, пока врачи убирали инструменты. — Препарат подействует в течение двадцати-тридцати минут, — сказал врач, заполняя бланк на планшете. — Госпитализация пока не требуется, но если через час температура не упадет ниже тридцати восьми — звоните снова, заберем в стационар. Ей нужен абсолютный покой. Никаких нагрузок, много питья и никакого стресса. Организм истощен до предела. Она вообще кем работает? — Ассистентка главного редактора модного журнала, — глухо ответила Эмили, глядя на то, как Энди постепенно затихает, а её дыхание становится более ровным под действием введённых седативных компонентов. Врач понимающе и довольно цинично усмехнулся, закрывая сумку. — А, Conde Nast, знаю эту редакцию. Всё тогда ясно. У нас половина Манхэттена из этих инкубаторов к тридцати годам ложится с нервным срывом и отказом иммунной системы. Они там думают, что новые шмотки заменяют сон и нормальную еду. Позаботьтесь о ней, леди. Иначе в следующий раз мы приедем уже с каталкой Когда медики ушли, и синие огни за окном наконец погасли, в квартире воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Эмили вернулась в спальню. Она села на пол прямо возле кровати, положив голову на матрас рядом с рукой Энди. Жар действительно начал медленно спадать, кожа девушки покрылась обильной испариной, она наконец-то погрузилась в глубокий, спасительный сон без бреда и метаний. Эмили смотрела на её бледный профиль в предрассветных сумерках Нью-Йорка. Внутри неё, где-то глубоко под ребрами, росло странное, холодное и очень тяжелое чувство. Это было чувство абсолютного, финального выгорания. Она посмотрела на свои руки: безупречный маникюр, который она обновляла каждые четыре дня. Посмотрела на свои брюки от Saint Laurent. Вся эта глянцевая эстетика, которой она поклонялась последние три года, сейчас казалась ей бутафорией. Настоящей была только эта бледная девушка, едва не сгоревшая от лихорадки из-за того, что они обе слишком боялись не успеть сдать макеты вовремя. Эмили закрыла глаза. До утреннего ада оставалось ровно два часа.

***

Будильник на телефоне Эмили зазвонил ровно в 6:30 утра. Звук показался ей ударом отбойного молотка по черепной коробке. Она не спала ни минуты. Глаза пекло от усталости, спина затекла от долгого сидения на полу, но стоило ей перевести взгляд на Энди, как внутри немного отпустило. Брюнетка спала глубоко и спокойно. Эмили аккуратно прикоснулась к её лбу, кожа была влажной, прохладной. Температура упала до 37.2. Кризис миновал, но Энди выглядела настолько изможденной, словно по ней проехался грузовик. Эмили поднялась, на неслушающихся ногах дошла до кухни, налила себе стакан ледяной воды и вернулась в спальню. В этот самый момент телефон в её руке ожил. Экран вспыхнул крупной, зловещей надписью: MIRANDA PRIESTLY Эмили почувствовала, как внутри всё инстинктивно сжалось, старая, выработанная годами дрессировки реакция. Она сделала глубокий вдох и нажала кнопку приема. — Да, Миранда. — Эмили, — ледяной, ровный, не терпящий возражений голос главного редактора Runway прозвучал так отчетливо, будто она стояла прямо за спиной. — Почему я не вижу на своем столе обновленные списки гостей на парижский показ? И где Андреа? Её домашний телефон не отвечает. Инвесторы из розничной сети устроили утреннюю проверку, они будут в офисе через сорок минут. Мне нужны обе мои ассистентки на месте. Прямо сейчас. Эмили посмотрела на спящую Энди. На её тонкие пальцы, которые всё еще слабо сжимали край одеяла. На бледные губы. В ушах британки до сих пор звучали слова ночного врача: «В следующий раз мы приедем уже с каталкой» От нее снова требовали невозможного. Runway требовал всё. Твое время, твое здоровье, твои чувства, твою личную жизнь — всё это нужно было принести в жертву сентябрьскому номеру, чтобы Миранда Пристли оставалась на своем троне. Но впервые за три года Эмили Чарлтон посмотрела на этот трон и не увидела там ничего, кроме пустоты. — Андреа не придет сегодня, Миранда, — спокойно, без тени привычного подобострастия произнесла Эмили. Её голос звучал удивительно твердо. На том конце провода повисла тяжелая, звенящая пауза. Миранда явно не привыкла к тому, что её приказы не просто обсуждаются, а фактически игнорируются. — Простите? — голос Пристли стал еще тише, что обычно означало высшую степень ярости. — Кажется, я выразилась предельно ясно, Эмили. Мне плевать на её личные обстоятельства. Если Андреа считает, что может позволить себе пропускать утреннюю верстку из-за легкого недомогания, она глубоко ошибается. И вы, Эмили, должны быть здесь через двадцать минут. У вас огромный хвост по рекламодателям. Если вас не будет в кабинете, вы можете не возвращаться вообще. Это понятно? Эмили слушала этот голос и понимала, что больше не боится. Этот страх, который управлял ею годами, который заставлял её голодать ради Парижа и терпеть любые унижения, просто испарился. На его месте осталась только бездонная, ледяная усталость и четкое, кристальное понимание приоритетов. Она слишком много отдала этому месту. Она выполняла работу за троих, у нее не было выходных, её личные границы были стерты в порошок. И теперь, когда человек, которого она любила, едва не погиб, от нее требовали бросить его ради списков гостей. — Андреа ночью чуть не умерла, Миранда, — тихо, но раздельно произнесла Эмили, глядя прямо перед собой. — К нам приезжала скорая. У нее была температура за сорок и бред. Вы требуете от нас невозможного, лишая нас права быть просто людьми. — Эмили, меня не интересуют ваши медицинские подробности… — попыталась перебить её Миранда. — А меня больше не интересует ваш сентябрьский номер, — перебила её Эмили. Это было святотатство. Никто, никогда в истории Runway не перебивал Миранду Пристли. — Мне наплевать на списки гостей. Мне наплевать на инвесторов. Я не приду сегодня. И Андреа тоже. Ищите новые кадры, Миранда. Всего хорошего. Эмили нажала кнопку отбоя. Её сердце бешено колотилось, но это был не страх. Это был чистый, пьянящий адреналин свободы. Она замерла на секунду, а затем решительным движением открыла боковой слот телефона, вытащила оттуда маленькую сим-карту и просто разломала её пополам, бросив обломки в мусорную корзину. Всё. Мосты были сожжены. Монолит под названием «Первая ассистентка Runway Эмили Чарлтон» официально прекратил свое существование. Она повернулась и увидела, что Энди открыла глаза. Брюнетка смотрела на нее широко раскрытыми, всё еще уставшими, но абсолютно понимающими глазами. Она слышала конец разговора. — Эм… — тихо, сипло позвала Энди, пытаясь приподняться на локтях. — Ты… ты только что уволилась? Ради меня? Боже, Эмили… твой Париж, Милан. Твоя карьера. Что ты наделала? Эмили быстро подошла к кровати, аккуратно усадила Энди обратно и села рядом, обнимая её за плечи. — Заткнись, Сакс. Просто заткнись, — прошептала Эмили, уткнувшись носом в её макушку. На глазах британки впервые за всё это время выступили слезы, но она быстро смахнула их. — Какой, к черту, Париж, если ты тут чуть не сгорела? Ты слышала, что сказал врач? С меня хватит. Они хотят слишком многого. Мы обе работали как проклятые, мы отдали им всё, а взамен получили только этот ад. Энди молчала, утыкаясь лицом в хлопковую футболку Эмили. Её плечи мелко дрожали. Она совсем не думала о последствиях, не думала о том, что они остались без работы в самом дорогом городе мира. Она чувствовала только колоссальную, невероятную благодарность и тепло, которое разливалось внутри. Эмили выбрала её. Не глянец, не статус, не Миранду. Её. — Мы пропадем? — тихо спросила Энди спустя минуту. Эмили отстранилась, взяла лицо Энди в свои ладони и уверенно, хищно улыбнулась той самой своей фирменной улыбкой, которой когда-то пугала стажеров. Но теперь в этой улыбке была настоящая, независимая сила. — Пропадем? Андреа, ты плохо меня знаешь. Моей хватки, ума и контактов хватит на то, чтобы открыть собственное пиар-агентство. Я знаю весь этот бизнес изнутри. Я знаю, как продать воздух за миллионы долларов. Я больше не буду рабыней Пристли. Я буду сама себе боссом. А ты… ты наконец-то начнешь писать свои серьезные статьи для нормальных изданий, где ценят мозги, а не размер одежды. Мы сделаем это сами, Сакс. Вместе. Энди посмотрела на нее и впервые за последние сутки открыто, счастливо улыбнулась. Они еще не знали, что этот утренний бунт вызовет тектонический сдвиг на Тридцать пятом этаже. Они не знали, что сплетницы из редакции раздуют из их ухода грандиозный скандал и сольют их фотографии в прессу. Они не знали, что впереди их ждет тяжелое интервью, косые взгляды и битва за собственное имя. Всё это будет потом. А сейчас, в тихой, залитой утренним солнцем спальне Гринвич-Виллидж, были только они две. Эмили бережно укладывала Энди обратно под одеяло, а Энди крепко держала её за руку, зная, что теперь их общая траектория логистики определена окончательно и бесповоротно. Они ушли со службы, чтобы наконец-то начать жить