Привычка быть рядом

Нью-Йорк не прощает пауз. Город, привыкший к бешеному ритму Пятой авеню, поглощал новости с быстротой лесного пожара, особенно если эти новости рождались на тридцать пятом этаже здания Runway. Первые двенадцать часов после того, как Эмили разломала сим-карту, прошли в звенящей, почти нереальной тишине. Телефон Энди, который Эмили предусмотрительно перевела в авиарежим, безмолвно лежал на кухонном столе. В квартире на Гринвич-Виллидж пахло крепким бульоном, цитрусовыми витаминами и мятным чаем. Энди большую часть времени спала - литическая смесь, введённая врачами скорой помощи, выбила из неё остатки лихорадки, оставив после себя лишь свинцовую слабость и бесконечную, чистую пустоту в голове. Эмили не отходила от неё. Она сменила шёлковый халат на просторные серые джоггеры и старую университетскую толстовку, полностью отказалась от макияжа, а её знаменитые рыжие волосы были небрежно заколоты на затылке простой пластиковой крабовой заколкой. В таком виде её не видел ни один человек в Манхэттене. Это была домашняя, уязвимая, но парадоксально сильная Эмили — женщина, которая только что разрушила свою прежнюю жизнь одним коротким «Мне наплевать». Пока Энди спала, Эмили сидела в кресле у окна, положив на колени старый, потрёпанный блокнот в кожаном переплёте — не рабочий Moleskine, а её личный дневник, куда она записывала контакты людей, действительно преданных лично ей, а не бренду Runway. Её пальцы методично выводили имена независимых дизайнеров, фотографов, пиарщиков среднего звена и топовых стилистов, которые годами искали её расположения. — Я справлюсь, — тихо шептала она самой себе в полумрак комнаты, и её глаза сужались. — У меня есть имя. У меня есть хватка. И у меня больше нет поводка. Но иллюзия безопасности растаяла к вечеру пятницы. В приёмной Runway в это время творился настоящий ад. Отсутствие сразу двух ключевых ассистенток в день утренней проверки инвесторов превратило отлаженный механизм в хаос. Младшие стажёрки, которых экстренно бросили на амбразуру, путали папки, проливали латте на эскизы от Oscar de la Renta и бледнели каждый раз, когда дверь кабинета Миранды Пристли открывалась хотя бы на дюйм. Миранда была ледяной. Она не кричала, не швыряла сумки. Она просто уничтожала взглядом. Но за этой привычной маской жестокости скрывалось нечто новое — глухое, уязвлённое недоумение. Никто и никогда не вешал трубку посреди её фразы. Никто не ставил дедлайны великого сентябрьского номера ниже личных обстоятельств. Этим мгновенно воспользовались те, кто годами ждал, пока безупречная Эмили Чарлтон оступится. Жаклин Фолле, амбициозная заместительница директора отдела моды, которая давно мечтала продвинуть на место первой ассистентки свою протеже, ворвалась в кабинет Миранды в районе трёх часов дня. В её руках был планшет, а на лице играла маска фальшивого, сочащегося ядом сочувствия. — Миранда, это катастрофа, — драматично зашептала Жаклин, закрывая за собой дверь. — Наш инвестор из консервативного крыла Invesco только что звонил. Они в ярости. Похоже, саботаж Эмили и Андреа — это не просто каприз. По офису уже ползут самые грязные слухи. Миранда даже не подняла головы от документов. Она лишь едва заметно повела подбородком, требуя продолжения. — Они не просто сорвали вёрстку, — Жаклин положила планшет прямо перед лицом Пристли. На экране светился закрытый форум модных инсайдеров The Daily Front Row. — Их видели вместе. Постоянно. Они живут в одном таунхаусе в Гринвич-Виллидж, хотя Андреа лгала всем про Бруклин. Более того… вчера на подземной парковке их застали в весьма… недвусмысленной позе. Эмили буквально целовала её. Миранда это фаворитизм самого низкого пошиба. Они использовали ресурсы журнала, делили обязанности, прикрывали друг друга, а теперь, когда запахло жареным, просто сбежали, бросив трубку. Пресса уже пронюхала. Сплетники из Page Six обрывают телефоны пиар-отдела. Консервативные спонсоры грозят отозвать контракт на три миллиона долларов, если мы официально не прокомментируем этот… глянцевый инцест. Миранда медленно, очень медленно отодвинула планшет в сторону. Её глаза за стёклами очков от Prada превратились в две ледяные щели. — Оставьте меня, Жаклин, — тихо, почти беззвучно произнесла она. — Но Миранда, нам нужно выпустить релиз об их увольнении по статье!.. — Оставьте. Меня. Жаклин мгновенно испарилась, но машина интриг уже была запущена. К пяти часам вечера слухи вырвались за пределы здания редакции. Кто-то из сотрудников (вероятно, с подачи той же Жаклин) слил таблоидам не просто информацию об их уходе, а вывернутую наизнанку, грязную историю о том, как «две амбициозные стервы манипулировали рабочим процессом ради тайного романа, а столкнувшись с жестким графиком, устроили истерику и демарш». В квартире на Чарлтон-стрит реальность взорвалась в шесть вечера. Энди, чувствуя себя немного лучше, вышла на кухню, держась за стену. На ней была безразмерная футболка Эмили, её лицо всё ещё было бледным, но взгляд прояснился. — Эм, мне кажется, нам нужно включить сеть, — тихо сказала она, садясь на высокий барный стул. — Эта тишина… она пугает меня сильнее, чем крики Миранды. Эмили посмотрела на неё, вздохнула и взяла со стола телефон Энди. Стоило ей отключить авиарежим, как аппарат буквально сошёл с ума. Он начал непрерывно вибрировать, издавая каскад звуков. Десятки пропущенных вызовов от Найджела, сообщения от отца Энди, электронные письма от незнакомых журналистов и, наконец, уведомления из социальных сетей. Энди открыла первое попавшееся сообщение от своей университетской подруги и похолодела. Там была ссылка на свежую статью в New York Post. На обложке цифрового таблоида красовалась зернистая, сделанная на длиннофокусный объектив фотография. Это был вечер четверга. Подземный паркинг издательства. Эмили, наклонившаяся над Энди, бережно прижимающаяся губами к её лбу, и Энди, слабо, но крепко обнимающая её за талию. Ракурс был выбран так, чтобы это выглядело максимально интимно и вызывающе. Заголовок кричал: «ДИКТАТУРА СТРАСТИ НА 35-М ЭТАЖЕ: Ассистентки Миранды Пристли бросили RUNWAY ради тайной любви» Ниже шёл текст, полный грязных намёков: «Как стало известно нашим источникам, пресловутый перфекционизм Runway дал трещину. Первая ассистентка Эмили Чарлтон и её бруклинская коллега Андреа Сакс устроили саботаж весенней кампании, выставив ультиматум руководству. По слухам, девушки давно практикуют служебный роман, используя служебные автомобили и квартиры издательства для личных нужд…» — Боже мой… — Энди закрыла рот ладонью, её глаза наполнились слезами. Весь её журналистский мир, её идеалы о честной прессе разбились вдребезги. Её выставили не просто непрофессионалкой, а дешёвой героиней таблоидов. — Эмили, посмотри… они… они всё перевернули. Они сделали из нашей… из того, что ты спасала меня, какую-то грязь! Эмили вырвала телефон из её рук. Её глаза быстро пробежали по строчкам. Лицо британки мгновенно окаменело, скулы заострились, а пальцы сжали корпус телефона с такой силой, что пластик хрустнул. Вся её многолетняя гордость, её безупречная репутация в индустрии моды, которую она выстраивала по кирпичику, сейчас растаптывалась какими-то дешёвыми писаками из светской хроники. — Суки, — процедила Эмили сквозь зубы. Её голос дрожал от ярости, но это была не паника — это была холодная, расчётливая злость хищника, которого загнали в угол. — Дешёвые, завистливые суки. Это Жаклин. Или кто-то из её шавок. Они решили уничтожить нас, чтобы мы никогда не смогли найти работу в этом городе. В этот момент телефон Энди снова зазвонил. На экране высветилось имя: НАЙДЖЕЛ Эмили без колебаний нажала на кнопку и включила громкую связь. — Найджел, если ты звонишь, чтобы прочитать мне нотацию, клянусь, я… — Замолчи, Эмили, — голос Найджела был непривычно серьёзным, лишённым всякого сарказма. На заднем плане слышался гул офиса. — Слушайте меня обе. Ситуация вышла из-под контроля. Миранда заперлась в кабинете, инвесторы требуют вашей крови, а Жаклин Фолле уже примеряет корону. Эта статья только начало. Они хотят сделать вас козлами отпущения за все задержки номера. — Найджел, это ложь! — крикнула в трубку Энди, её голос сорвался на плач. — Эмили вызвала мне скорую! У меня была температура под сорок! Она спасала меня! — Я знаю, девочка моя, я всё знаю, — мягко ответил Найджел. — Я видел тебя вчера. Но прессе плевать на твой грипп. Им нужна драма. И Миранда… Миранда под огромным давлением. Она только что дала распоряжение пиар-отделу подготовить документы. Вам заблокировали пропуска в здание. Но это еще не всё. Миранда хочет видеть вас завтра утром. Лично. В девять часов. В её загородном доме в Хэмптонсе, чтобы избежать папарацци у офиса. — Зачем? — резко спросила Эмили. — Мы уволились. Я сломала сим-карту. Мы ей ничего не должны. — Вы должны сами себе, Эмили, — вздохнул Найджел. — Если вы не приедете, Runway выпустит официальный релиз, где подтвердит весь этот бред, и ваши карьеры в Нью-Йорке будут закончены, даже не начавшись. Миранда даёт вам шанс объясниться перед тем, как принять окончательное решение. Приезжайте. Ради всего святого, просто приедьте. Он повесил трубку. В кухне снова воцарилась тишина. Энди сидела, опустив голову, её плечи вздрагивали от беззвучных слёз. Весь этот мир, который казался таким ярким и манящим, обернулся против них своей самой уродливой стороной. Эмили медленно подошла к ней со спины. Она опустила свои длинные, прохладные руки на плечи Энди, крепко прижимая её к себе. Её подбородок лег на тёмную макушку брюнетки. — Перестань плакать, Сакс, — тихо, но с железной уверенностью сказала Эмили. — Слышишь меня? Перестань. Они хотят видеть нас раздавленными. Они хотят, чтобы мы прятались по углам. Но они забыли, кто я такая. Я три года училась у самого безжалостного монстра в этой индустрии. Я знаю, как бить в ответ. Энди подняла голову, вытирая слёзы рукавом футболки. — Что мы будем делать? — Мы поедем в Хэмптонс, — Эмили посмотрела в окно, где нью-йоркские небоскрёбы зажигали свои холодные, хищные огни. — Мы встанем перед Мирандой Пристли и заберём свою свободу на наших условиях. Они устроили этот хаос? Отлично. Мы заставим их играть по нашим правилам. А теперь или спать, Энди. Завтра нам понадобятся все наши силы.

***

Субботнее утро встретило их густым, серым туманом, который пришёл с океана и окутал Хэмптонс плотным саваном. Матово-чёрная Audi Эмили бесшумно катилась по подъездной дорожке к роскошному загородному особняку Миранды Пристли. Дворники мерно смахивали со стекла мелкую, противную морось. Энди сидела на пассажирском сиденье, бледная, но собранная. На ней был строгий чёрный брючный костюм и закрытая шёлковая блузка, её личная броня. Эмили, вопреки своей обычной привычке одеваться броско и вызывающе, сегодня выбрала безупречное пальто графитового цвета от Celine и тёмные очки, которые она сняла только тогда, когда машина остановилась у массивных дверей дома. Они вышли из автомобиля одновременно. Эмили не стала прятаться, она открыто подошла к Энди, взяла её за руку и крепко переплела их пальцы. Ладонь Энди была прохладной, но она не дрожала. Этот жест — открытый, спокойный, прямо перед окнами дома Миранды был их общим манифестом. Мы больше не прячемся. Дверь им открыла экономка и без единого слова провела их в глубину дома, в просторную гостиную с панорамными окнами, выходящими на бушующий, серый Атлантический океан. Миранда Пристли сидела в глубоком кресле у камина. На ней был простой, но невероятно дорогой кашемировый кардиган цвета слоновой кости, в руках она держала чашку белого фарфора. На столе перед ней лежали утренние газеты и тот самый распечатанный разворот из таблоида с их фотографией. Она выглядела удивительно спокойной, даже домашней, но эта мягкость была обманчивой, от неё по-прежнему исходила энергия абсолютной, непререкаемой власти. Девушки остановились в трёх шагах от неё, не разжимая рук. Миранда медленно подняла взгляд. Её глаза скользнули по их сцепленным пальцам, затем по лицу Энди, на котором всё ещё читались следы недавней тяжелой болезни, и, наконец, остановились на Эмили. Пауза длилась невыносимо долго. Было слышно только, как в камине потрескивают дрова и как за окном разбиваются о берег океанские волны. — Ну что ж, — тихо, почти шёпотом произнесла Миранда, делая глоток из чашки. — Присаживайтесь. Они сели на противоположный диван, сохраняя безупречную осанку. Эмили продолжала держать Энди за руку. — Я прочитала утреннюю прессу, — Миранда слегка коснулась пальцем газетного листа. Её голос был ровным, лишённым каких-либо эмоций. — Жаклин Фолле провела весьма… продуктивные сутки, убеждая инвесторов, что две мои лучшие ассистентки превратили приёмную Runway в дешёвый бруклинский бордель. Акции издательства утром незначительно упали. Консерваторы требуют вашего публичного увольнения со скандалом и волчьим билетом для обеих. — Миранда, это ложь, — спокойно, без тени паники ответила Эмили, глядя прямо в глаза бывшему боссу. — Вы прекрасно знаете, что произошло. Андреа была при смерти, стажёров особо не было. Я выполняла работу за нескольких людей неделями, без выходных и перерывов. Организм Андреа просто отказал. Мой уход не был капризом — это был выбор между макетами сумок и жизнью человека. И если бы мне пришлось повторить этот день, я бы сделала то же самое. Мне больше не интересен ваш сентябрьский номер, если цена за него человеческая жизнь. И свою я тоже имею ввиду. Миранда едва заметно вскинула бровь. В её взгляде на долю секунды промелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с холодным одобрением. Никто никогда не разговаривал с ней так открыто и дерзко. — Ваша патетика трогательна, Эмили, — тихо ответила Миранда, аккуратно ставя чашку на блюдце. — Но реальный мир не руководствуется вашими… романтическими порывами. Публика видит то, что ей показывают. А показывают ей двух безответственных девиц, которые сорвали график печати главного журнала мод в мире ради личной драмы. Она перевела взгляд на Энди. — Лично я… возможно, рада за вас. Но не от всего сердца, Андреа. Потому что вы обе променяли великое наследие и колоссальные карьерные перспективы на то, что обычно заканчивается через полгода бытовых ссор. Но пресса жаждет крови. Спонсоры требуют объяснений. И если вы просто уйдёте, поджав хвост, Жаклин уничтожит ваши имена. Вы никогда не получите работу ни в одном приличном издании или агентстве этой страны. Энди сделала глубокий вдох. Она почувствовала, как Эмили слегка сжала её ладонь, давая ей слово. Это был её выход как журналиста. — Мы не собираемся прятаться, Миранда, — твёрдо сказала Энди. — Я знаю, как работают таблоиды. Они питаются домыслами, пока им не дают настоящую, твёрдую правду. Мы не будем оправдываться перед Жаклин или пиар-отделом Runway. Мы дадим одно, но масштабное официальное интервью. Но не вашей желтой прессе. Я уже связалась со своим бывшим коллегой из The New York Times Миранда слегка наклонила голову, внимательно слушая. — Мы расскажем всё как есть, — продолжила Энди. — О токсичной культуре переработок, о том, как глянец выжимает из людей все соки, доводя до больничной койки. Мы расскажем о нас. И после этого интервью, Миранда… мы официально уходим. Моё заявление и заявление Эмили уже подписаны. Энди достала из сумки два белых конверта и аккуратно положила их на стол, прямо поверх скандальных газет. — Эмили открывает собственное независимое пиар-агентство, — добавила Энди, с гордостью посмотрев на рыжеволосую британку. — И поверьте, все те дизайнеры, которые годами терпели унижения в Runway, уйдут к ней. А я возвращаюсь в серьезную публицистику. Мы уходим с Runway, Миранда. Но мы уходим на своих условиях. В гостиной снова повисла оглушительная тишина. Океан за окном продолжал реветь, но внутри дома время словно остановилось. Миранда Пристли смотрела на них двоих. Она видела перед собой не испуганных девочек-посыльных, какими они были когда-то. Перед ней стояли две взрослые, сильные и невероятно смелые женщины. Они выдержали её школу, они выдержали удар прессы, и теперь они были готовы разрушить систему, которую Миранда выстраивала десятилетиями, ради того, чтобы просто быть вместе и быть свободными. Миранда медленно потянулась к конвертам. Её тонкие пальцы с безупречным маникюром коснулись бумаги. Она не стала открывать их. Она просто отодвинула их на край стола. — Интервью в The New York Times, говорите? — тихо, почти беззвучно произнесла Миранда. На её губах на миллисекунду появилась едва заметная, загадочная полуулыбка. — Что ж. Это… оригинальный способ ведения войны, Андреа. Убедитесь, что ваш журналист правильно расставит акценты. Runway не комментирует личную жизнь бывших сотрудников. Но если Жаклин Фолле ещё раз попытается использовать моё имя в своих интригах… её карьера закончится раньше, чем выйдет ваш материал. Она подняла чашку, давая понять, что аудиенция окончена. — Вы можете идти. У вас много работы, Эмили. Собственный бизнес требует… внимания. Не опаздывайте на встречу с прессой. Это всё. Эмили и Энди поднялись. Они синхронно кивнули Миранде. Перед тем как повернуться к выходу, Эмили на секунду замерла, глядя на эту одинокую, сильную женщину в огромном пустом доме у океана. — Спасибо, Миранда, — тихо сказала Эмили. Пристли не ответила, она уже смотрела в окно на бушующие волны. Они вышли из дома, и туман на улице уже начал постепенно рассеиваться, пропуская первые, робкие лучи утреннего солнца. Они сели в машину, и стоило Эмили завести мотор, как она повернулась к Энди, обхватила её лицо руками и поцеловала: глубоко, отчаянно, с привкусом свободы и победы. — Мы сделали это, Энди, — прошептала Эмили прямо в её губы. — Мы свободны. — Мы свободны, — эхом отозвалась Энди, улыбаясь сквозь выступившие слёзы. Впереди их ждал безумный год, борьба за агентство, громкое интервью, которое перевернёт медийный мир Нью-Йорка, и строительство их собственной жизни. Но самое главное они уже сделали, они защитили друг друга перед лицом самого страшного судьи в их жизни. И победили