Привычка быть рядом

Студия The New York Times на Восьмой авеню встретила их стерильным, приглушённым светом и звенящим запахом дорогого арабичного кофе. Никакого глянцевого пафоса, никаких вешалок с кутюром и бегающих стажёрок, здесь пахло настоящей, тяжёлой текстовой журналистикой. Просторная комната для интервью была оформлена в минималистичных серых тонах, а в центре стояли два глубоких кожаных кресла для гостей и одно для Дэвида Колла, ведущего политического и социального обозревателя издания, чьих острых вопросов панически боялся весь Сенат. И именно в этой комнате Эмили Чарлтон впервые в жизни поменялась ролями с Энди Сакс. Всю свою карьеру в Runway Эмили была скалой. Она контролировала списки, логистику, капризы дизайнеров и чужие истерики. Но сейчас, сидя в гримёрной перед огромным зеркалом, британка выглядела пугающе бледной. Её тонкие пальцы непрерывно, судорожно перебирали край её безупречного тёмно-синего жакета от Alexander McQueen. Она то и дело поправляла и без того идеально уложенные рыжие волосы и поминутно сверялась со своим новым телефоном, хотя на него никто не писал. — Эм, — Энди мягко опустила ладони на её подрагивающие плечи, заставляя Эмили посмотреть на неё через отражение в зеркале. Брюнетка, вопреки ожиданиям, была абсолютно спокойна. В своей родной стихии — текстовой и смысловой — Сакс ориентировалась как рыба в воде. На ней был простой, но элегантный песочный костюм, а в глазах горела та самая журналистская уверенность, которую когда-то разглядела в ней Миранда. — Дыши. Перестань уничтожать свой жакет. — Сакс, ты не понимаешь, — Эмили резко повернулась к ней, её голос прозвучал тише обычного, с непривычными, надтреснутыми нотками. Глянцевая броня дала глубокую трещину. — Это не кулуарные сплетни на Тридцать пятом этаже. Это The New York Times. Завтра утром этот текст будет лежать на столах у каждого инвестора, каждого модного дома от Парижа до Токио. Если мы оступимся хотя бы в одном слове… если этот Колл выставит нас идиотками или дешёвыми скандалистками… — Он не выставит, — Энди опустилась перед ней на корточки, крепко сжимая её ледяные ладони в своих, тёплых. — Потому что мы не собираемся оправдываться. Мы идём говорить правду. Нашу правду. Помнишь, что ты сказала мне дома? Что мы сделаем это вместе. Смотри на меня. Эмили выдохнула, вглядываясь в карие, полные решимости глаза брюнетки. Озноб внутри неё постепенно начал отступать, уступая место её фирменному упрямству. — Госпожа Сакс, если ты завалишь это интервью, я уволю тебя из нашей будущей компании ещё до её регистрации, — попыталась сострить Эмили, но её пальцы наконец-то расслабились. — Договорились, — улыбнулась Энди, поднимаясь. — Нас зовут. Пора. Дэвид Колл оказался пожилым, проницательным мужчиной в очках с толстой роговой оправой. Он не стал тратить время на светские любезности. Едва девушки сели в кресла, а операторы выставили фокус на камерах, он включил диктофон и сразу пошёл с козырей. — Итак, — Колл откинулся на спинку кресла, переводя взгляд с Энди на Эмили. — Конец недели в Нью-Йорке ознаменовался грандиозным скандалом. Главный таблоид Манхэттена выходит с заголовком о «диктатуре страсти», утверждая, что две ключевые ассистентки Миранды Пристли парализовали работу над сентябрьским номером Runway из-за тайного романа и последующего демарша. Консервативное крыло инвесторов требует вашей полной изоляции от индустрии. Эмили, Андреа… что из этого правда? Эмили на секунду замерла, её дыхание перехватило, но Энди плавно перехватила инициативу. Она сидела расслабленно, слегка наклонившись вперёд. — Правда в том, Дэвид, что этот заголовок — идеальный пример того, как индустрия пытается замаскировать системный кризис под личную драму, — спокойно начала Энди. — Никакого саботажа не было. Была человеческая черта, за которой организм просто отказывает. За несколько часов до этого снимка я себя плохо чувствовала. Эмили вызывала мне скорую помощь. Моё тело просто сдалось после месяцев работы в режиме двадцать четыре на семь без единого выходного. — Вы хотите сказать, что вас принуждали к этому? — Колл хищно прищурился, явно ведя нить к образу «Миранды Пристли — дьявола во плоти». — Значит ли это, что госпожа Пристли устроила в редакции тиранию, которая едва не стоила вам жизни? Вы хотите выставить своего бывшего босса главным врагом этой истории? Эмили внутренне замерла, ожидая, что Энди сейчас начнёт мстить за все прошлые обиды, за выброшенные сумки и ночные звонки. Но Сакс сделала то, чего Колл совершенно не ожидал. Она мягко покачала головой — Нет, Дэвид. Абсолютно нет. Миранда Пристли не враг. И делать из неё монстра — это самый дешёвый и глупый путь, по которому могла бы пойти пресса, — твёрдо произнесла Энди. — Миранда — гений. Она — архитектор того мира моды, которым мы все восхищаемся. И она сама — первая и главная жертва этой огромной, безжалостной машины. Колл удивлённо приподнял бровь. Эмили рядом едва заметно выдохнула, чувствуя, как восхищение своей девушкой затапливает её изнутри. — Понимаете, — продолжила Энди, и её голос зазвучал глубже. — Культ переработок, дедлайны, которые стоят выше человеческого здоровья — это не личная прихоть Миранды. Это требование рынка. Инвесторы, рекламодатели, миллионные контракты… На Миранду давит колоссальная ответственность. У неё семья, у неё прекрасные дочери-близняшки, которых она отчаянно пытается защитить от грязи таблоидов, но при этом она должна оставаться железным монолитом для всего мира. Она отдала этой индустрии всё. Свою личную жизнь, свой покой, своё здоровье. Мы видели это изнутри. Она любит моду так сильно, что готова сгорать в этом огне сама. В разговор наконец-то вступила Эмили. Её британский акцент прозвучал в студии резко и авторитетно, возвращая ей привычный статус хозяйки положения. — Именно так, Дэвид, — подхватила Эмили, глядя прямо в объектив камеры. — Миранда Пристли дала нам больше, чем любой университет в мире. Она научила нас выживать. Она показала нам, что такое абсолютный, кристальный перфекционизм и преданность своему делу. Моя хватка, моё понимание пиара и рынка — это полностью её школа. И мы бесконечно уважаем её за это. Но наш уход — это не бунт против Миранды. Это наше осознанное решение выйти из системы, где ты должен перестать быть человеком, чтобы оставаться профессионалом. Мы выросли из этих штанишек. Мы уходим, чтобы строить своё собственное будущее на наших собственных условиях. Колл внимательно посмотрел на Эмили. Профессиональный цинизм журналиста наткнулся на абсолютную, железобетонную искренность. Он понял, что сенсационного «разоблачения тирана» не будет, девушки предлагали куда более глубокую и зрелую повестку. Но как опытный интервьюер, он не мог отпустить их без самой острой темы. — Хорошо, с профессиональной этикой всё понятно. Вы защищаете свой бывший менеджмент, и это делает вам честь, — Колл перевёл взгляд на их сцепленные руки — под столом, скрытые от камер, они продолжали держаться друг за друга. — Но давайте вернёмся к фотографии. Пресса называет ваши отношения «непрофессиональным союзом», который развалил приёмную. Вопросы о вашей личной жизни сейчас звучат крайне провокационно. Некоторые инвесторы открыто говорят, что две женщины в руководстве это источник хаоса. Как вы прокомментируете свой… роман? Эмили почувствовала, как внутри неё снова поднимается волна тревоги. Этот вопрос был прямым ударом под дых. Но Энди даже не моргнула. — Наш «роман», Дэвид, как вы его называете — это лучшее, что случилось со мной в этом городе, — спокойно и открыто ответила Энди, глядя прямо на Колла. — И называть любовь непрофессионализмом — это высшая степень лицемерия. Мы два года работали бок о бок. Мы прикрывали друг друга в самые адские дни. Мы держали этот офис на своих плечах. И то, что среди этого глянцевого, холодного хаоса мы смогли разглядеть друг в друге настоящих, живых людей и полюбить их это не хаос. Это настоящее спасение. Эмили почувствовала, как к её горлу подступает ком. Она перехватила инициативу, её глаза сверкнули той самой опасной, уверенной искрой. — И если консервативные инвесторы считают, что любовь двух женщин — это повод для бойкота, то у меня для них плохие новости, — отчеканила Эмили. — Моё новое пиар-агентство, которое мы открываем, будет работать по совершенно другим правилам. Мы будем ценить людей, их талант и их свободу. А те, кто хочет оставаться в девятнадцатом веке и питаться грязными слухами из таблоидов… что ж, удачи им. Их бренды умрут первыми. Мы ушли из Runway не потому, что мы испугались. Мы ушли, потому что мы стали сильнее этой системы. Интервью продолжалось еще около получаса, но его исход был предрешен. Когда Дэвид Колл выключил диктофон, он несколько секунд молча смотрел на них, а затем медленно поднялся и протянул руку сначала Энди, а затем Эмили. — Это было… великолепно, леди, — искренне сказал он. — Вы только что перевернули эту игру. Жаклин Фолле сегодня вечером будет очень много курить. Когда они вышли из здания издательства на залитую солнцем Восьмую авеню, Эмили наконец-то смогла сделать глубокий, полноценный вдох. Её больше не трясло. Напротив, внутри разливалось удивительное, пьянящее чувство абсолютной победы. Она повернулась к Энди, которая щурилась от яркого нью-йоркского солнца. — Ну что ж, моя дорогая… — Эмили притянула её к себе за талию, плевав на редких прохожих и возможные скрытые камеры. — Ты была чертовски хороша. Я официально подтверждаю: ты остаешься в доле. Энди рассмеялась, обнимая её за шею. — Я же говорила тебе, Чарлтон. Мы справимся. Они еще не знали, что завтра эта статья выйдет на первой полосе, вызвав шквал восхищения по всему миру, а Миранда Пристли, прочитав её в своем кабинете, впервые за много лет отложит серебряный нож для писем и тихо скажет Найджелу: «Они умнички. Обе». Начиналась их новая, совершенно свободная жизнь.