Привычка быть рядом

Первые полгода после того, как статья в The New York Times разорвала медиапространство, Эмили Чарлтон спала в среднем по четыре часа в сутки. Но, в отличие от времён в Runway, это была не изнуряющая, высасывающая душу усталость рабыни, а лихорадочный, яростный драйв создателя. «Charlton Media Group» рождалась в муках, криках и бесконечных чашках остывшего эспрессо. Эмили выбивала аренду крошечного, но стильного офиса в Сохо, воевала с юристами из-за контрактов, переманивала самых зубастых молодых пиарщиков и лично обзванивала независимых дизайнеров, которые после её интервью выстроились в очередь. Индустрия менялась, и Эмили вела эту революцию на двенадцатисантиметровых шпильках. Она оставалась всё той же Эмили: острой на язык, язвительной, способной одной фразой довести стажёра до экзистенциального кризиса. — Если этот пресс-релиз увидит свет в таком виде, я лично скормлю его тебе без соли, Роджер, — цедила она, не глядя на бледнеющего сотрудника, пока её пальцы с бешеной скоростью летали по клавиатуре ноутбука. — Мода — это искусство, а не описание трактора на выставке в Айове. Перепиши. У тебя три минуты. Но стоило двери офиса захлопнуться, и Эмили оказывалась в их небольшой, залитой мягким светом квартире в Бруклине, как броня давала трещину. Точнее, она плавилась от одного взгляда карих глаз. Энди тоже нашла себя. Избавившись от необходимости бегать за черничным пирогом для детей Миранды, она наконец вернулась к тому, ради чего приехала в Нью-Йорк — к настоящей журналистике. Сначала это были небольшие фриланс-колонки для независимых изданий, но вскоре её острый, глубокий и честный слог заметили в The New Yorker. Энди стала вести крупный блок социальных расследований. Она часами пропадала в библиотеках, копалась в архивах и писала лонгриды, от которых у критиков перехватывало дыхание. Эмили была её главным и самым строгим редактором. — Текст великолепный, милая, — говорила Эмили, лениво листая распечатку статьи Энди, пока та готовила ужин. — Но этот абзац на третьей странице… Боже, Андреа, ты звучишь как престарелый профессор марксизма. Добавь туда немного жизни, иначе твои читатели уснут прямо на первом предложении, и никакая социальная справедливость их не спасет. — Я учту твоё авторитетное мнение, Эмили Чарлтон, — смеялась Энди, бросая в неё кухонным полотенцем, которое Эмили ловко перехватывала на лету. У них появилась своя, глубоко интимная традиция. Эмили, которая раньше презирала любые проявления сентиментальности и считала цветы «бесполезным мусором, который дохнет через три дня», теперь превратилась в сумасшедшего флориста-охотника. Она знала, как сильно Энди любит цветы — не банальные, пошлые красные розы из супермаркета, а странные, дикие, редкие соцветия. Каждую неделю в их гостиной появлялось нечто невероятное. Эмили использовала все свои связи в пиаре и логистике, чтобы доставать самые безумные композиции. То это были нежно-голубые гималайские маки, которые, казалось, светились в темноте, то причудливые, похожие на крылья бабочек орхидеи «Белая цапля», то строгие, космические протеи, привезенные контрабандой из Южной Африки. — Эм, это что, шоколадная космея? — удивленно выдохнула Энди в один из вечеров, утыкаясь носом в бархатистые, темно-бордовые цветы, от которых действительно пахло дорогим какао. — Она же на грани исчезновения, её нельзя просто так купить! — Для пиарщика моего уровня нет ничего невозможного, Сакс, — фыркнула Эмили, снимая туфли и устало падая на диван. Она выглядела измотанной, но её глаза сияли. — Мне пришлось пообещать одному французскому поставщику, что я устрою его бездарного племянника на неделю моды в Милане. Так что цени эти сорняки, они стоили мне пары седых волос и куска моей профессиональной репутации. Энди подошла к ней, села рядом и мягко привлекла к себе, укладывая голову Эмили на свои колени. Переплетая пальцы в рыжих волосах, она тихо прошептала: — Спасибо. Они прекрасны. — Естественно, они прекрасны, я же их выбирала, — пробормотала Эмили, уже засыпая от усталости под мерные, успокаивающие поглаживания. Зима сменялась весной, весна переходила в душное нью-йоркское лето, а они продолжали строить свой мир, кирпичик за кирпичиком. И самой сладкой частью этого мира были их ночи. Они всегда спали в обнимку. Независимо от того, насколько сильно они поссорились из-за какого-нибудь рабочего пустяка днем, ночью их тела неизменно находили друг друга. Эмили, бывшая в офисе диктатором в юбке, в постели становилась удивительно уютной и мягкой. Она утыкалась носом в шею Энди, закидывала на неё ногу и крепко прижимала к себе, словно боясь, что брюнетка исчезнет, если ослабить хватку. Как-то под утро, когда первые лучи солнца едва пробивались сквозь жалюзи, окрашивая комнату в золотистый цвет, Энди проснулась от того, что Эмили во сне сжала её в объятиях еще сильнее, тихонько сопя ей в плечо. Энди тихонько рассмеялась, глядя на это расслабленное, такое родное и беззащитное лицо грозы манхэттенского пиара. Она осторожно поцеловала Эмили в лоб. Рыжие ресницы дрогнули, Эмили приоткрыла один глаз, недовольно щурясь от света. — Сакс, прекрати ржать в четыре утра, ты вибрируешь как неисправный пейджер, — сонно и ворчливо отозвалась она, не разжимая рук. — И вообще, почему ты не спишь? У тебя сегодня интервью с каким-то важным сенатором, ты должна выглядеть как человек, а не как жертва бессонницы. — Я просто вспомнила кое-что, — улыбнулась Энди, перебирая рыжие прядки. — Помнишь наш первый год в Runway? Если бы мне тогда кто-то сказал, что великая и ужасная Эмили Чарлтон будет спать со мной в обнимку в своей же квартире, завернувшись в кокон из икеевского пледа… Знаешь, что бы сделала та, прошлая Эмили? Эмили открыла второй глаз и скептически выгнула бровь, её язвительный дух мгновенно проснулся, несмотря на ранний час. — Хм, дай-ка подумать. Та Эмили, скорее всего, ударила бы тебя твоей же уродливой леопардовой сумкой, Андреа. А потом заставила бы выпить чашку яда, просто чтобы стереть это богохульное видение из своей памяти. — Вот именно! — Энди тихо расхохоталась, прижимаясь лбом к её плечу. — Ты была такой невыносимой стервой. — Я и сейчас стерва, Сакс, не обольщайся, — Эмили перевернулась, нависая над Энди и блокируя её своим телом. В её глазах, однако, не было ни капли злости, только бездонная, теплая нежность, которую она позволяла видеть одной единственной женщине в мире. — Но я стерва с отличным вкусом. И если ты сейчас же не замолчишь и не дашь мне поспать еще час, я заставлю тебя переписывать твою гениальную статью прямо здесь, без ноутбука. Ртом. — Звучит как угроза, которая мне начинает нравиться, — подмигнула Энди. Эмили фыркнула, но её губы тут же накрыли губы Энди в долгом, ленивом и невероятно сладком утреннем поцелуе. Спать им в этот час больше не пришлось, а в вазе на столе продолжала благоухать редкая, почти мифическая шоколадная космея, бережно привезенная через океан ради одной-единственной улыбки