Привычка быть рядом

Нью-йоркский ноябрь — это особое агрессивное состояние вещества. Когда ледяной ветер со стороны Гудзона вгрызается под полы пальто, а неоновые вывески Бродвея отражаются в глянцевых лужах цвета крепкого американо, город кажется либо декорацией к старому нуару, либо безупречно выстроенным подиумом. В офисе Charlton Media Group на Спринг-стрит пахло дорогой кожей, свежей типографской краской и едва уловимым, но узнаваемым ароматом шоколадной космеи. Эти редкие, бархатистые цветы Эмили теперь заказывала оптовыми партиями у того самого французского поставщика, чей племянник, к слову, оказался на удивление сносным сет-дизайнером и сейчас успешно оформлял витрины для парижского Printemps. Эмили Чарлтон сидела за огромным столом из полированного бетона, лениво прокручивая на мониторе квартальный отчёт. На ней был графитовый смокинг от Yves Saint Laurent, а рыжие волосы были собраны в безупречный, тугой узел. За последние полтора года её бизнес превратился из амбициозного стартапа «двух бывших рабынь Подиума» в одно из самых влиятельных независимых пиар-агентств Манхэттена. Они больше не бегали за клиентами. Теперь клиенты от концептуальных концепт-сторов в Бруклине до тяжеловесов швейцарского часового искусства томились в приемной, ожидая, пока великая и ужасная мисс Чарлтон соизволит взглянуть на их бренд-бук. — Роджер, если ты ещё раз принесёшь мне пресс-релиз, где слово «эксклюзивный» используется чаще, чем предлоги, я заставлю тебя вручную переписывать телефонный справочник Квинса, — не поднимая глаз от экрана, бросила Эмили вошедшему ассистенту. Её голос сохранил ту самую фирменную британскую хрипотцу и язвительную чёткость, которая раньше заставляла стажёров падать в обморок прямо у кофейного автомата. — Но мисс Чарлтон, представители Vanguard настаивают на этой формулировке… — робко пискнул парень. — Vanguard платят нам пятьдесят тысяч долларов в месяц за то, чтобы мы думали вместо них, потому что их собственный маркетинговый отдел обладает креативностью микроволновки, — Эмили наконец подняла голову, и её серо-голубые глаза сузились. — Объясни им, что в двадцать шестом году слово «эксклюзивный» звучит как реклама дешёвого турецкого отеля. Свободен. Дверь за испуганным сотрудником закрылась, и Эмили устало откинулась на спинку кресла, потирая переносицу. Она перевела взгляд на угол стола, где в лаконичной матовой вазе стоял свежий букет диких орхидей — утренний подарок от Энди. Рядом лежал свежий номер The New Yorker с огромным, наделавшим шуму расследованием Сакс о цепочках поставок редких металлов для технологических гигантов. Статья Андреа Сакс висела в трендах Твиттера уже вторые сутки, а саму Энди пригласили выступить на панельной дискуссии в Колумбийском университете. Эмили улыбнулась очень мягко, открыто, совершенно не по-деловому. Эта улыбка была предназначена только для одного человека в мире. Они действительно сделали это. Они выжили. Иногда, долгими зимними вечерами, когда они с Энди сидели на полу в своей манхэттенской квартире, окружённые стопками книг, распечатками статей и эскизами новых пиар-кампаний, Эмили накатывало странное чувство дежавю. Она вспоминала их первый год в Runway. Вспоминала, как та, прошлая Энди — в своём жутком синем целлюлозном свитере и с вечно испуганным взглядом роняла коробки с обувью, путала имена дизайнеров и казалась ходячим недоразумением. А сама Эмили… сама она тогда была соткана из чистой, дистиллированной тревоги. Каждая калория была на счету, каждый звонок Миранды в три часа ночи вызывал микроинфаркт, а вершиной амбиций казалась поездка в Париж, которая в итоге обернулась сломанной лодыжкой и крушением всех надежд. «Боже, какая же я была идиотка», — думала теперь Эмили, глядя, как Энди, прикусив губу, увлечённо правит карандашом текст своего нового материала. Их легендарное интервью для The New York Times, случившееся полтора года назад, разделило мир моды на «до» и «после». Тогда они шли туда, дрожа от страха перед полным уничтожением, а в итоге совершили тектонический сдвиг. Они не просто защитили себя — они, сами того не ведая, спасли Миранду Пристли. До этого интервью глянец трещал по швам. Прогрессивное крыло инвесторов во главе с Жаклин Фолле планомерно душило Миранду, выставляя её устаревшим, жестоким динозавром, чьи методы управления не вписывались в новую гуманную этику. Акции холдинга Elias-Clark стремительно падали, а таблоиды каждый день смаковали слухи о скорой отставке «ядерной зимы». Но когда Энди и Эмили открыто, перед лицом всей страны заявили, что Миранда не монстр, а гениальный архитектор и первая жертва безжалостной машины капитализма, когда они рассказали о её преданности моде, о её дочерях, о том, как много она им дала и чему научила — общественное мнение совершило головокружительный кульбит. Америка увидела за ледяной маской живую, сильную женщину, которая держит на своих плечах многомиллионную индустрию. Результат был ошеломляющим. Образ Миранды Пристли мгновенно превратился из «тирана» в «феномен иконы женского лидерства». Акции Elias-Clark взлетели на рекордные 24% всего за неделю после публикации. Рекламодатели, которые еще вчера сомневались, выстроились в очередь, чтобы зарезервировать полосы в сентябрьском номере. Миранда не просто осталась на своем месте, её контракт продлили на пять лет на условиях, которые раньше казались немыслимыми. Она получила абсолютное право вето на любые кадровые решения холдинга и историческое увеличение бюджета. Девушки подарили ей абсолютную власть, защитив её от главного страха — забвения и списания в утиль. И Миранда Пристли, обладавшая феноменальной памятью, никогда ничего не забывала. Раздался мягкий звук внутреннего телефона. — Да, Роджер? — Эмили нажала кнопку спикерфона. — Мисс Чарлтон, к вам пришла мисс Сакс. У неё закончилось интервью в суде, и она… ну, она принесла какие-то коробки. Сказать, чтобы она подождала? — Роджер, если ты заставишь мою будущую жену ждать в приемной вместе с этими капризными дизайнерами, твой следующий рабочий день начнется в архиве без отопления, — язвительно отозвалась Эмили, уже поднимаясь из-за стола. — Пропусти её немедленно. Дверь кабинета распахнулась, и вошла Энди. На ней было длинное шерстяное пальто оверсайз, из-под которого виднелся тот самый — о ужас! — серый кашемировый свитер, а на носу чуть съехали очки в тонкой оправе. В руках она действительно держала огромную коробку из кондитерской на углу. Её щеки горели от ноябрьского холода, а в карих глазах прыгали весёлые чертенята. — Эмили, я совершила преступление, — с порога заявила Энди, сгружая коробку прямо на безупречный бетонный стол Эмили, поверх годового отчета. — Я купила те самые пончики с кленовым сиропом и беконом. Да, они калорийны, как весь рацион модели Runway за три месяца. И нет, мне не стыдно. Эмили закрыла дверь кабинета на замок, повернулась к ней и, скрестив руки на груди, театрально вздохнула. — Сакс, ты невыносима. Ты уничтожаешь мою репутацию сурового босса. Мои сотрудники думают, что я питаюсь исключительно слезами стажёров и сырой спаржей, а ты приносишь сюда это углеводное безумие. — О, брось, — Энди подошла к ней вплотную, обвивая руками её талию и заглядывая в глаза. — Я знаю, что ты тайно обожаешь бекон. И вообще, ты сегодня работаешь с семи утра. Позволь мне тебя спасти. Эмили попыталась удержать на лице выражение высокомерной строгости, но близость Энди, её тепло и этот мягкий, родной запах утреннего кофе и дождя мгновенно разрушили всю её защиту. Она расслабилась, опуская руки на плечи брюнетки, и нежно прижалась своим лбом к её. — Ты чудовище, Андреа Сакс, — тихо прошептала Эмили, её губы тронула мягкая, любящая улыбка. — Абсолютное, невыносимое чудовище. — Я знаю, — выдохнула Энди и накрыла её губы быстрым, но глубоким поцелуем, от которого у Эмили на секунду закружилась голова. Они стояли посреди роскошного офиса в Сохо — две сильные, успешные женщины, которые когда-то были соперницами, делившими один рабочий стол на двоих, а теперь делили одну жизнь. Жизнь, которую они построили сами, с чистого листа, не прося ни у кого разрешения быть счастливыми