Моя путеводная

Себастьян просыпался тяжело, с головной болью и в отвратительном настроении, которое меньше всего подходило для работы. Особенно для такой, какая ждала его. На тумбочке лежал раскрытый блокнот с логотипом отеля на каждом листе. Исписанный стихами. «Демонам-искусителям не говорят нет, но ты оттолкнул. Не смотри! От тебя исходит волшебный свет, А меня выжигает изнутри. Ангел и демон - вечная тема. Голосом жестом и взглядом - с разбегу о стену. Ты за секунду довел меня до отчаяния А я тебя до истерики И не скажу, что все это было случайно. Я снова падал — глупо, с высоты, Сбивая руки в кровь о собственную гордость, Но первым, кто меня поймал, был ты, Вдруг отменив свою же собственную холодность. И небо развергалось надо мной, Когда я шёл сквозь вату морока и шума. Ты мне позволил просто быть с тобой. Об этом и пишу я, как безумный. Твой свет вблизи чарующей огня Пусть я тебя совсем не понимаю. Пусть не дано тебе понять меня. Но я пишу, пока ты засыпаешь. И мне понравилось просто смотреть, как ты спишь. Я хочу повторить.» Сайлас, как обещал, написал песню. И так непривычно для их времени оставил свой номер в конце листа. Это был жест из прошлого, того, в котором не бывало интернет скандалов и можно было думать, что все было лучше и искреннее. Себастьян понял, что улыбается. Хотя песня была грустной, тяжелой и пронзительной. Ее можно было посчитать даже взяткой, но Себастьян и не подумал ее забыть или выбросить, он вырвал лист, сложил вчетверо и убрал в бумажник. А потом приступил к утреннему ритуалу. В переговорный зал он вошел первым и совершенно готовым. Тут у него все вышло по плану, он предвидел наперед их аргументы, не ошибался и выигрывал без удовлетворения, зато с легкой, счастливой уверенностью. Только покончив с этим, он позволил себе узнать, что же написал Сайлас не ему. Но его аккаунт молчал. Странно и подозрительно, пугая — Себастьян достал из бумажника листок, чтобы вбить номер в книжку контактов и написать краткое: «Ты жив?» Это был важный вопрос, хотя, если бы нет — интернет бы не молчал. Но, рассчитываясь за номер, Себастьян все же невзначай спросил о Сайласе Баррете. Простительное любопытство, в конце концов, гораздо менее подозрительное, чем полное игнорирование. Сайлас уставился на сообщение с незнакомого номера и вбил его в адресную книгу — «мой ангел». А пароль в телефоне сменил на «Себастьян». Он чувствовал очень много к тому, что Себастьян написал, хотя точно не мог определиться что. «Жив. Это… хорошо или плохо?» — Сайлас не хотел гадать. Он мог раскусить почти каждого, но… ангел ему не поддавался. В груди взрывались бомбы — «Ты написал». Значит не зря Сайлас до сих пор так и оставался непозволительно трезв. «Хорошо,» — ответил Себастьян, больше потому, что это было правильно и очевидно. Он, конечно, не желал Сайласу ничего плохого, просто в его ответе чудился какой-то другой смысл. Ведь жить не то, чтобы казалось таким уж хорошим, в принципе. Себастьян не хотел об этом думать, но, к сожалению… Он мог отучить себя чувствовать, но с мыслями такого не выходило никогда. Они ходили по кругу, сбивались, начинали сначала, не давая ответа ни на что. «А еще не под кайфом и от того в смятении. Зато мне пишется. Ты… Победил моих финансистов? Успех?» «Успех, — согласился Себастьян. — Только не знаю хорошо это или плохо.» «Хорошо, — легко решил Сайлас, — Особенно если ты не под ноль сократил мои личные расходы.» Отец был доволен, даже горд, но тут же нашел новое задание: Опера, бал, презентация будущего союза… Это Себастьяна тоже вымораживало. Его будущий брак от оргий Сайласа отличало даже не количество участников, а общая признанность ритуала. Веков семь назад участники даже могли остаться посмотреть брачную ночь. Впрочем, Себастьяну было проще, чем его нареченной — у него было хоть какое-то преимущество. Но, готовясь к выходу, Себастьян вдруг подумал, что очень славно, что его первый поцелуй произошел с Сайласом. Перед выходом Себастьян снова развернул листок с песней, а еще нашел сообщение от Сайласа: «Я ее записал,» — и аудиофайл. При том: инстаграмм Сайласа молчал напряженно, таинственно и загадочно — беспокоил его фанатов. Себастьян улыбнулся и сфотографировал рукопись на телефон. Теперь он мог доказать, что именно он ангел Сайласа — это… почему-то было приятно и важно. Мир снова был строен, логичен и приличен до безобразия, Себастьян о нем почти не думал, просто действовал. Он был уместен и блестящ. А в голове у него звучала песня, он успел послушать ее перед выходом, и она странно не мешала вести Клару в такт совсем другой мелодии. Себастьян, как никогда, ощущал себя актером на сцене: роль была привычна, хотя не проста, но сейчас играть ее почти ничего не стоило. Сайлас был чист и его уже почти не ломало. Трава отпускала неохотно, но… всегда. Ему поразительно не нужен был допинг. Все это время, несмотря на репетиции, он проживал ночь с ангелом снова и снова — Сайласа таращило. Все чаще он думал об ангеле по имени — без сокращений. Ночами Сайлас сочился словами, как кровью, взрывался нотами — уколами, что пропарывали грудь, тошнил строчками, обрывками фраз и сочетанием аккордов, что сами собой складывались в мелодии. Он написал еще две. И любую мог презентовать и обыграть. Но отчего-то не хотел. Элиас не жаловался, но уговаривал. Почти умолял… Его недовольство можно было почувствовать, даже, если заткнуть уши. И Сайлас сдался — выпустил в инсту запись самой… ждущей из песен: «Напиши или убей меня». На следующий день Сайлас случайно увидел фото в Instagram одного из крупных Франкфуртских таблоидов прямо во время перерыва. Заголовок кричал: «Финансовые ангелы Франкфурта: Себастьян фон Валленберг и Клара фон Лейен». На снимке Себастьян бережно держал Клару за талию, глядя на нее с мягкой полуулыбкой. Телефон с хрустом встретился с бетонной стеной репетиционного зала. Экран разлетелся на тысячи осколков, как и остатки самообладания Сайласа. — Сука! — он сорвал голос, отшвыривая стойку микрофона. Сайлас сорвался с репетиции, проигнорировав вопли менеджера о графике. Его бесило, что он, Сайлас Баррет, икона поколения, ведет себя как брошенная фанатка. Мысль о том, что они с Себастьяном, по сути, незнакомцы, разъедала щелочью. Было нестерпимо… Сайлас вернулся к допингу. А Вечером стадион в Гамбурге содрогался. Сайлас выдал лучший перформанс в своей жизни — это была не музыка, а экзорцизм. Он буквально выпил душу из зала, оставив пятьдесят тысяч фанатов в состоянии экстаза. Под конец шоу, на песне «Almost Holy», он упал на колени: мокрый от пота, с размазанным гримом и глазами, похожими на порталы в бездну. Одно из этих фото он тоже выложил, подписав: «Мне мало. Я хочу больше, мой ангел,» — начиная привычную игру. Он ненавидел в этот раз удачно — Клару Фон Лейен. И хотел показать Себастьяну, что… эта фарфоровая кукла ничем… Не лучше него! Себастьян остался равнодушен к равнодушному восхищению собой в Опере, но больно ударился о пост Сайласа. И посты о нем. Проще было не читать и не смотреть, но кто когда-то отказывался расстравливать раны? В чем-то Себастьяна удивляло, что никто не стал связывать эти события воедино: его визиты и на концерт, и на аудит, его появление на публике и реакцию Сайласа. Но все это было к лучшему. Он поразмыслил о том, чтобы написать Сайласу… Объяснить, но это было бы… глупо? Он в своем посте о другом писал. А Себастьян не понимал, что он может дать… Ему ведь уже хотелось найти в Сайласе глубину, а он нашел бездну. И что с ней было делать? Но все же… Себастьяна набрал: «Это тоже ничего не значит.» Кларе тоже была нужна репутация Себастьяна, она просто собиралась использовать ее иначе, чем Сайлас. Себастьяна тяготили они оба. Он не стал ничего отправлять, но зачем-то снова включил песню в наушниках. Теперь Сайлас снова говорил, но Себастьян оставлял его в тишине. Песни пошли в ход в новом туре, они рвались изнутри — Сайлас не мог их молчать. Но та, самая первая, осталась только между ними. Две недели Сайлас маниакально следил за светской хроникой. Тур закончился, но облегчения не было. Сайлас лежал голый на огромной кровати в берлинском пентхаусе, а перед глазами стояло одно лицо — Себастьян. Эта фарфоровая девка рядом с ним бесила до зубного скрежета. Он открыл ее профиль в очередной раз. Жемчуг, скромная улыбка… Девочка, предназначенная для того, чтобы рожать безупречных наследников и однажды украсить собой семейный склеп Валленбергов. Сайлас тихо, злобно усмехнулся. — Я никогда не раздвигала ноги на первом свидании… — издевательски исказив голос, передразнил он, свайпнув фото. — Пошла нахуй. Сначала промелькнула темная, животная мысль — просто затащить ее в постель. Но он быстро отбросил это. Слишком честно. Ему нужно было отравить саму суть их отношений с «ангелочком». Чтобы каждый раз, когда тот касался ее, он видел не невесту, а пальцы Сайласа под подолом ее платья. Сайлас вернулся во Франкфурт без лишней огласки. Организовать закрытую вечеринку через преданных фанаток из высшего света ничего не стоило. Одной из них он просто пообещал доступ к своему телу — и Клару принесли ему на блюдечке. Он появился в лофте именно тогда, когда шампанское уже окончательно вымыло из Клары осторожность. Она знала это лицо — оно мелькало в хрониках, в чужих сторис, в мире, который для нее всегда был запретным. И то, что он подошел именно к ней, выбрал ее среди десятков других, ударило в голову сильнее алкоголя. — Мне сказали, здесь будет скучно, — улыбнулся он. — Видимо, сильно соврали. Клара подняла на него глаза и улыбнулась — сначала смущенно, потом уже по-настоящему. Сайлас сразу поймал верный тон: дерзкий, но легкий, без давления. Он шутил, рассказывал короткие, чуть пошловатые истории из Роттердама и Берлина. Девушка краснела, но не отводила взгляд и смеялась. Ей было интересно и впервые по-настоящему весело. Она никогда не понимала, чем такие парни так притягивают ее ровесниц, а теперь, хохоча над очередной хохмой, ловила себя на мысли, что он обворожителен в своей прямоте. Сначала он просто стоял рядом. Потом коснулся талии — «чтобы не потерять в толпе». Потом обнял за плечи и прижал к себе на секунду, как старый приятель. Она не возражала. Дистанция сокращалась постепенно, почти незаметно. — Я думал, все девчонки из высшего света скучные, — сказал он ей на ухо, когда музыка стала громче. — А ты другая. Клара вспыхнула, но улыбнулась шире. Он был таким настоящим. Непривычно открытым. Тем самым парнем, которого у нее никогда не было. Сайлас увел ее на балкон под предлогом духоты, усадил на широкий диван. Еще какое-то время продолжал играть, дожидаясь нужного момента. А потом все изменилось за секунду. Он резко притянул ее к себе за талию — уже не как друг. Клара всхлипнула — тихо, почти по-детски. На секунду ему стало противно. Она оказалась между его ног, прижатая к твердому телу. Сайлас взял ее за подбородок, заставив посмотреть себе в глаза. Большой палец медленно провел по нижней губе, размазывая аккуратную помаду. — Какая же ты красивая, когда перестаешь притворяться, — прошептал он ей прямо в рот. Поцелуй вышел глубоким, властным и влажным. Рука Сайласа уже забралась под подол нежно-голубого платья и уверенно смяла кружево белья. Клара судорожно выдохнула и невольно подалась бедрами вперед. Вспышка телефона ослепила их в самый нужный момент. Сайлас оторвался от ее губ, медленно облизнул нижнюю губу и посмотрел прямо в объектив с ленивой, похотливой ухмылкой. Все было идеально зафиксировано: задранное платье, размазанная помада, пьяный, потерянный взгляд «иконы чистоты». Он отпустил Клару так же внезапно, как и притянул. Девушка осталась сидеть на диване — растрепанная, растерянная, с все еще горящим лицом. Сайлас даже не обернулся. Он шагнул к девушке с телефоном. Та злорадно усмехнулась и тут же прильнула к нему, целуя в шею. Сайлас обнял ее за талию, звучно шлепнул по заду и что-то тихо шепнул на ухо — как награду за хорошо выполненную работу. Договор был исполнен. Фото появилось в Instagram около трех часов ночи. Оно было убийственным по меркам скандала. Подпись была короткой и ядовитой: «Когда эталонная невеста наконец-то расслабляется». Пост прожил меньше сорока минут. Семья Клары сработала жестко: адвокаты, деньги, давление. Фото удалили, аккаунт заблокировали, а саму девушку «попросили» уехать в Швейцарию. Официально — ничего не было. Но скриншоты разлетались по закрытым чатам быстрее, чем их успевали удалять. Младший сын барона был публично оплеван. Себастьян завтракал в одиночестве, когда уведомления посыпались градом. Он замер с вилкой в руке. Кусок омлета так и не достиг рта. На фото Сайлас обнимал Клару как свой «трофей». Его лицо в тени, размазанная помада на ее губах и этот растерянный, пьяный вид говорили сами за себя. Себастьян смотрел, не в силах отвести взгляд, это оцепенение успешно мог объяснить кто угодно, и оказался бы не прав. Когда Себастьян обрел способность действовать, он явно не обрел способности думать. Он написал не Кларе, не ответил никому, он набрал Сайласу: «Бессмысленная жестокость. Это был один танец.» Из каких бы побуждений Сайлас не действовал — это был чудовищный поступок, он стоил Кларе слишком дорого, но… Он полностью освобождал Себастьяна. Никто бы никогда не понял, что он просто не хочет жениться без любви и жить потом всю жизнь с человеком… Который, честно говоря, совсем не такой, как хочет о себе думать. Теперь не нужно было искать причину. Его могли призывать простить, но никто не заикнулся бы о его неправоте. Сайлас дал ему повод и причину. Для разрыва… и для ревности. Его поступок обозначал одно: Сайлас играет и играет жестко — лишает Себастьяна его защит, подбирается ближе. А еще Себастьян мог быть на месте Клары. И это тоже дало бы свободу, очень дорогую свободу. Но Себастьян все больше сомневался, что не хочет ее. На миг он даже злорадно подумал об отце, который разом лишится сразу обоих идеальных наследников, и что ни говори — это было даже приятнее его одобрения. Сайлас, кажется, дал Себастьяну много больше, чем могло показаться: он действительно переворачивал его ориентиры. Сайласа взорвало изнутри вибрацией телефона и звоном уведомления. Ледяными пальцами он схватился за мобильник. Себастьян, наконец, разорвал тишину — сработало. Сайлас хотел бы оставаться спокойным и довольным, но… он вознегодовал от сообщения, хотя ответ продумал: «Бессмысленная? Ты серьезно? Она не возражала, Сэс. Она была бы не против и продолжения. Я… просто… показал… им… правду, — Это Сайлас терпеливо отправил по словам, а потом нервы сдали: — Она успела стать твоей… невестой! — Сайлас уличал, — Как скоро бы объявили дату вашей свадьбы?! — Его срывало на истерику, — С этой… фальшивкой.» «Она тебя не стоит,» — это Сайлас знал точно. Проблема была лишь в том, что… Себастьян был не таким, как Клара. И… Сайлас тоже его не стоил, но… он ведь не конкурировал с Себастьяном. Только — за него. «Как бы глупо ни звучало — это практически разрушило ее жизнь, — терпеливо объяснил Себастьян. — Ну и да, надежды на удачный брак. Хотя… вряд ли я подходящий парень. Я ведь легко мог оказаться на ее месте, верно? Если бы ты заметил первой ее.» «Ты уже не оказался. И не сравнивай себя с ней! — Сайлас набирал так быстро, что пальцы промахивались и он ошибался в буквах, — То что она чуть не разрушила мою, это, конечно, не важно?! Она же… принцесса,» — Сайлас печатал так словно кричал, срывая голос. Он задыхался, хотя мастерски умел брать и держать дыхание. «Твою?! — Себастьян не понимал, чего в нем больше возмущения или удивления. — Как будто для тебя имеет значение, есть у меня кто-то или нет! Может… не знаю, я влюблен со школы в кого-нибудь, ты же не спрашивал! Что я теперь должен думать о тебе? Почему должен верить песням, а не поступкам?» Себастьян перешел к признаниям, но заметил это только отправив, и рассердился на Сайласа еще сильнее. Сайлас уставился в телефон, забыв моргать, по горлу прокатился кадык, застрял где-то на полпути, мешая дышать: «Только не говори, что влюблен в нее. Если бы да, то… не смотрел бы на меня так тогда… — Это была страшная глупость, но Сайлас почему-то верил, что для Себастьяна это правда. — У тебя кто-то есть? — Все же спросил Сайлас, ему же объяснили, что правильно делать, но он слишком торопился. — Слушать песни, это как смотреть в глаза, только лучше — без грима. Я никому не показывал нашу,» — Сайлас сначала отправил, он вообще… Словно частил словами… Так… глупо! А сердце дробило ребра изнутри и ныло — Сайлас был в ужасе от того, что… А если победа над Кларой ничего ему не давала? Это… точно было бессмысленно, если… Себастьян все равно не хотел и не выбирал его. «Твоими усилиями — нет, — к Себастьяну вернулся запал, и он продолжил сыпать откровениями. — А с ней отец меня все равно свел позже. Это… Ты не понимаешь? Это просто проституция высокого класса. И если тебе так важно было разрушить этот союз, стоило… сфотографировать меня тогда!» Себастьян заводился ужасно, в нем не осталось ничего от его фирменной, вышколенной холодности. Он уже растрепал волосы и ослабил галстук и ходил по комнате, как заведенный. «А ты испортил репутацию… хорошему человеку.» «Ни хера подобного! Это в твоем случае я бы ее испортил хорошему человеку, она же только прикидывалась и ждала сорваться! И… не хочу я тебя фотографировать, я хочу… — тут Сайлас запнулся, в мозгу что-то щелкнуло — щелчок отразился эхом в груди, словно Сайласа расстреляли в упор. — Ты что… ревнуешь? Не ее, а… меня?» Мир сделал кульбит, потом сальто, упал на голову, и Сайлас присел на пол, чтобы не грохнуться с высоты собственного роста. Себастьян присел тоже, только теперь — прочитав — понимая. Так оно и было. «Да, — написал он коротко, еще переживая это до конца, и не смиряясь, но обижаясь все сильнее, и тогда дописал: — А теперь меня ждет ужасно неловкий разговор! Из-за тебя! Не хочу с тобой разговаривать! Придурок!» Себастьян знал, конечно, и другие ругательства, но даже такое было для него прорывом. И он хотел, чтобы Сайлас теперь сидел и думал о своем поведении. «Еще раз так сделаешь, никогда больше не напишу!» — дописал Себастьян, противореча сам себе, и сердито откладывая телефон. — Твои эмоции понятны, но Себастьян… Себастьян вздрогнул, он совершенно забыл, что отец может увидеть его сейчас. — Да-да, отец, просто… это очень тяжело, — заключил Себастьян, вот теперь мгновенно становясь мягким, спокойным и отстраненным. — Просто первый всплеск, я буду держать себя в руках. Себастьян улыбнулся чуть виновато, а потом извинился и вслух, чтобы выйти. Он умылся, поправил волосы и одежду, и снова проверил телефон. Сайлас прочитал сообщение Себастьяна несколько раз и начал дышать: «Я уже голос сорвал кричать на тебя письменно. Скажи куда и во сколько мне приехать? Я еще во Франкфурте. Сможешь отчитать меня вживую. Это будет твое эксклюзивное право. Если приедешь, обещаю слушать… кротко и пытаться понять. И никаких фото,» — Сайлас очень плохо понимал, как он сочетается с понятием «кротко» или «пытаться понять», но с Себастьяном был готов попробовать. Тем более, ему было что еще Себастьяну сказать. Внутри клокотало, дрожало и ранило, сообщая… точно нужно продолжать. Но стоило подождать, чтобы видеть Себастьяна. Ведь план случайно сработал много лучше, чем Сайлас мог представить. Себастьян надул губы, он обиделся не на шутку, и вовсе не хотел видеть Сайласа, к тому же очень плохо себе это представлял, ведь… «Благодаря тебе с меня теперь не слезут с вопросами. И мнимыми утешениями. И если нас увидят вместе, то вывод сделают ошеломительный: я решил отомстить за поруганную честь невесты. И невеста преисполнится надежд. А я… не этого хочу. И вообще…» Себастьян не написал: «Ты наказан,» — но точно так и подумал, Сайлас одним своим дурацким спектаклем задел столько разных струн, запустил столько процессов. «Мне нужно время, — набрал Себастьян. — И решить этот ворох проблем. И пора на работу!» Себастьян слистнул переписку так, как будто захлопывал дверь, глубоко вздохнул и пошел вниз — ему и правда нужно было в банк. «Ненавижу тебя… мой ангел, — подумал Сайлас и даже написал, тут же добавляя, — Я буду здесь еще три дня. Позови, и я приеду. Если я сотру грим, меня никто не узнает. Возможно, даже ты.» Сайлас написал это бездумно. А внутри ожила еще одна песня, он написал с ходу два шестистишья и отправил их Себастьяну вдогонку. Он понял, что ждал все это время, а теперь ждать стало легче. Себастьян не сказал «нет».