Моя путеводная

Сайлас с трудом заставил себя уехать. Остаться хотелось до сведенных зубов, скул и половины головы. Радовала лишь мысль о том, что… Концерт скоро. И о том, что если не справится, то Себастьян останется без билета. Трезвым Себастьян был кремень. Проснувшись, он вспомнил про «только руки и губы» и следовал этому плану. И в два часа утра, и в обед, пока Сайлас осваивал барбекю, вполне успешно, надо сказать. Они сошлись на курице, которую, как оказалось, Себастьян любил больше другого мяса, а готовилась она быстрее и проще всего. Сайласу же было все равно… Он не стал бы готовить себе, но хотел, чтобы понравилось Себастьяну. И целовал его в шею, в плечи через рубашку, в ухо, приподнимаясь к нему — в общем он был самым развратным поваром года, а Себастьян улыбался… По щекам его шел легкий крышесносный румянец, но… Он все еще оставался непреклонен. Даже когда согласился на чан в шесть вечера перед самым уездом. Горячая вода расслабляла тело, вместо потолка было небо и звезды, они ласкали друг друга, провоцируя и дразня, доводя так… быстро, но не больше. — Воспитание от ангела очень строгое — пуританское… — сообщил Сайлас Себастьяну в плечо, перед тем, как выйти за дверь, чуть прикусывая. — Я буду скучать, — пообещал он, хотя о таком стоило, наверное, молчать. Но вслед ему прилетело простое и искреннее: — Я тоже. Сайлас запомнил и теперь лелеял и взращивал эти слова внутри, когда Донни нервно курил у тачки перед гостиницей, но… Сайлас пришел вовремя, и Донни с колоссальным облегчением выпустил огромную струю дыма. — Давай… На сборы пятнадцать минут, — сообщил он строго, хотя его строгость на Сайласа действовала мало. — А где похвала? — Ты приехал вовремя — молодец, — сообщил Донни, не проникаясь. Сайлас рассмеялся. — Я соберусь стремительно, как цунами, — пообещал он. — Но… я… хочу билет… — Контрамарки, что, перестали работать или рука отвалится? — Донни порядком горячился. — Не перестали, но… нужен именно билет. Не вип, но с выходом в партер. Для… моего ангела. — Сайлас точно знал, это не сможет повредить Себастьяну, зато все объяснит. — Давай, Донни, а то… я никуда не полечу. Это сработало безотказно. Так Сайлас заполучил билет еще до самолета и тут же написал Себастьяну, уже из своего номера, честно кидая вещи в сумку: «Билет у меня, куда отправить? В глэмпинг?» «Да, я еще буду тут. Здесь остался твой запах.» «А у меня осталось чувство тебя внутри. Я отправляю…» Сайлас вызвал срочного курьера, отдал ему непрозрачный пакет с билетом, ключом от квартиры и листом… На нем был куплет песни, которую Сайлас до того спел Себастьяну, адрес и всего одно предложение: «Я буду очень ждать тебя, мой ангел». Отправив курьера, Сайлас вышел к Донни собранный, свежий и трезвый. Донни принюхался и выдал: — Что это с тобой? — Тебе… не нравится? Донни вскинулся, утягивая Сайласа в тачку: — Очень, очень нравится! В кои-то веки я не жду, что самолет улетит без нас. И… передай своему… ангелу — большое спасибо. От всей рок-индустрии и отдельно от меня. Пусть он реет над тобой подольше. Сайлас кивнул, но не бросился писать Себастьяну. Он очень надеялся успеть получить его реакцию на посылку до отлета. Без Сайласа Себастьян заскучал быстро, хотя всегда мог придумать себе занятие. Но не скучать с собой было одно, а скучать по кому-то оказалось непривычно и очень щемяще. Все вокруг напоминало теперь о Сайласе, растравляя душу и одновременно приятно ее успокаивая. Пока Себастьян оставался в глэмпинге их выходные были реальностью, а сводки, таблицы, пожелания отца — нет. Себастьян не тяготился выбором профессии и даже не знал, что выбрал бы сам, без груза ожиданий отца и своего желания его одобрения. Учеба и работа были просто частью жизни, неким обязательным минимумом, и единственным, что Себастьян умел. Но теперь, после Сайласа, мир стал шире, объемнее — он больше не вмещался в кабинет и экран компьютера. Курьер приехал, когда Сайлас по подсчетам Себастьяна должен был идти на посадку. Себастьян оставил чаевые, надеясь, что они поумерят любопытство, но в действительности не очень переживая об этом. Он мог предугадать все слова отца и по поводу отлучки в Берлин, и по поводу Сайласа в целом, мог и придумать возражения, которые бы разбились почти мгновенно — отец просто не слышал того, что не вписывалось в его картину мира. Потому так усердно тащил куда-то Ульриха, потому упорно держал Себастьяна на скамейке запасных. Себастьян вскрыл пакет на кровати, которая пахла не столько Сайласом, сколько их сексом. Сфотографировал свою ладонь, в которой лежал ключ и отправил Сайласу: «Я тоже жду». А потом залез в магазин приложений, чтобы скачать парочку для поиска работы. Это было глупо и странно, как и все, что произошло в этом домике, но Себастьян листал вакансии в Берлине и улыбался. Сайлас залипал на фото, за этим занятием переживая перелет, с этими мыслями залетая в свою квартиру, с этим ощущением укладываясь спать. Он все же написал Себастьяну глупое: «Не спокойной ночи, мой ангел. Хочу тревожить твой сон». «У тебя все шансы. Не знаю, как засну без тебя.» «Тогда… поможем друг другу, — Сайлас улыбнулся, ворочаясь в кровати, — представь, что я рядом, что обнимаю тебя со спины и дышу в ухо, скользя пальцами по ребрам к груди,» — Сайлас не знал, зачем ему это, просто… хотелось самому представить? «Так станет только тяжелее, — возразил Себастьян. — Я даже не думал, что проблема окажется не в том, чтобы быть с тобой, а в том, чтобы быть без тебя. Я совсем забыл, как это: скучать по кому-то.» «Пиздец, как точно ты подбираешь слова! И… что же, уже был тот, по которому ты так скучал?» — странно было разводить драму, но теперь… Сайлас бы точно не уснул без ответа. «Мама, — ответил Себастьян, не улавливая ревности и подвоха. — Но потом привык. Сейчас… не хочется. Пока скучаешь — можно надеяться.» Сайлас аж задохнулся, такого он никак не ожидал: «Прости… Если хочешь, то… расскажи мне о ней, а если не хочешь, то… просто представь, как я крепко тебя обнимаю: руками и ногой, как дышу между лопаток. А еще лучше представь и расскажи.» Сайлас не знал, как это… скучать по матери. Но подозревал, что это может быть очень важно, если она была… И была хорошей. «Сайлас, ты склоняешь меня к сну по телефону? — Себастьян не поскупился на скобочки в конце, он ведь и правда улыбался. — Я не знаю, как про это рассказать, но это было очень хорошо — обнимать тебя и чувствовать твое дыхание в шею. Хотя немного морозно из-за мурашек.» «Твои мурашки, это бомба. То, как они приходят ко мне, как их можно слизывать с кожи языком, вызывая новые их толпы. Твои мурашки все мои, и я бы хотел будоражить каждую. И каждую заласкать, чтобы ты мог уснуть. И да… я склоняю тебя ко сну даже не по телефону, а по переписке. Это самое чудесно-невинное, что я когда либо делал. И только твое. Я хочу с тобой говорить, пока ты не уснешь. Потому что завтра генеральная репетиция, и весь день пройдет в этом. Но ты все еще знай — мои песни они о тебе. Или обо мне. Или о нас. Пока все смотрят на то, что снаружи — смотри в меня. И слушай в ухе мой голос.» Сайлас вдруг подумал, что… для Себастьяна смог бы спеть даже колыбельную. «Это хорошая идея, — Себастьян уже отлистал на трек, что прислал ему Сайлас и запустил его. — А мои наушники, кстати, теперь всегда будут находить твой телефон, когда он окажется в досягаемости. Как будто я всегда тебя слушаю.» Себастьян вздохнул, а голос Сайласа заполнил его. Теперь Себастьян слышал его иначе, не просто красивым, а близким… родным? Будто он и правда звучал только для него. «Я думал приход на твой концерт самое неудачное решение в моей жизни, а теперь знаю — наоборот.» Себастьян поспешил отправить, потому что ему вдруг нестерпимо захотелось дописать: «Я люблю тебя.» Так быстро, неуместно и несвоевременно. Эти слова могли разрушить все, но Себастьян все равно их думал. Без страха и тревоги, когда Сайлас пел для него. Когда Себастьян перестал отвечать — Сайлас не усомнился и не заподозрил странного — понял: Себастьян заснул. И это было хорошо. Но слушать самого себя Сайласу бы не подошло, и он просто стал искать в сети фотки Себастьяна, осознавая, что… Это просто… смешно, но не останавливаясь, скачивая их себе, как допинг, отрезая от него всяких лишних людей — Клару особенно остервенело, и понимая — нужны свои. Настоящие, когда Себастьян будет смотреть на него и улыбаться, и краснеть, но все равно действовать… Себастьян не был молчаливым и мягким, податливым ангелом, он был решительным и реальным, горячим из плоти и крови, полным жизни и настоящим. Лучше любой фантазии. Лучше, чем могли быть ангелы. Сайлас уснул с мобильником в руке и проснулся, тут же ища его вокруг себя. Ему безумно хотелось, чтобы Себастьян написал… Ведь его утро точно началось раньше? Или нет? Так хотелось входить в свою привычную жизнь, зная — он написал. Что угодно… Строчку, слово, знак препинания или просто… пустое сообщение, но отправил. Сайласа ждала фотография озера и босых ног Себастьяна в прибрежной волне. В субботу они так туда и не сходили, и теперь Себастьян написал: «Красиво, но немного не то.» Фотографию Себастьян сделал рано утром, перед отъездом. Он мог задержаться до полудня, но теперь ему хотелось побыстрее оказаться дома, чтобы переговорить с отцом. Сайлас вдохнул поглубже, почти чувствуя воду, которая подступает и обхватывает ступни — то, как их обоих уносит приливом куда-то в пучину. Противиться этому не хотелось… И Сайлас заморочился, он отлично владел и ИИ, и фотошопом. Он сфоткал свои ступни на ковре и… подставил свою к ступне Себастьяна — так словно они идут рядом, отправил Себастьяну результат с вопросом: «То?» Потом сфотографировал свое лицо без грима — не отражение в зеркале, а так… его отправил тоже и начал собираться на репетицию. Сперва на лицо лег белоснежный тон, хотя Сайлас и без того был бледным, как утопленница, потом на ресницы легла тушь 3Д, вокруг нарисовалась подводка, после он подсветил губы и начал облачаться в украшения — они были важнее одежды. Одежда вообще всегда оставалась лишь тем, что все стремились с него снять. Подумав об этом, Сайлас надел черную рубашку, и только поверх нее свой кожаный пиджак в заклепках. Он хотел оставить соски и ребра одному Себастьяну. Он сфоткал еще и этот вид, и пусть рубашка была расстегнута до не могу, Сайлас обозначил, что имеет ввиду: «То, что они не видят — только твоя собственность», — ему нравилось думать так. Разговор с отцом вышел точно таким, как Себастьян думал. Отец обладал сомнительным, но несомненным достоинством: он сам находил причины и поводы в любых поступках Себастьяна. Обычно это ранило и заставляло не спорить вслух — этого отец очень не любил — но с собой. Теперь Себастьян только направлял мысли отца, позволив ему думать, что это затянувшаяся и неуместная обида на Клару и раненное самолюбие. Он кивнул, когда отец упомянул, что странно сравнивать себя с бесполезным певцом, что это не должно сказаться на работе, ведь Себастьян рискует пропустить большую часть среды, а после продолжил поучать и объяснять. Себастьян раздражался, но старался не показать виду — отец не мог запретить, это Себастьян понял не так давно, но все же понял. Единственным оружием отца было разочарование, и Себастьян оставался к нему восприимчив, просто цель была важнее. Сообщение Сайласа Себастьян увидел только после, уже сидя в своей комнате. «Да, так немного лучше, — согласился он с первой фотографией. — А ты очень красивый. Не собственность — а бесценный дар.» Себастьян так и думал: его прежние невеселые мысли о том, что Сайлас добьется желаемого и забудет о нем, приобрели чуть другое направление — теперь Себастьян просто не верил, что у них получится. Что их графики, стили жизни, особенности окружения и… мечты все-таки перевесят хрупкое и эфемерное «мы». Но отказываться, не попытавшись, было не в правилах Себастьяна. Он поразительно хотел провести время с Сайласом больше, чем получить одобрение отца, за которым гнался так долго. «Я репетирую, но ты пиши мне. И я тоже буду. Хотя не обещаю быть на сто процентов в себе,» — Сайлас предупредил честно. Перед тем, как все же заправился таблеткой экстази, не мешая ее с алкоголем, но… Был уже поздний вечер, а нужен был драйв и улет. Это пришло, но не мешало мыслям о Себастьяне. Экстази ложилось на воспоминания и множило их эффект. «Я думаю о тебе каждую минуту,» — написал Сайлас между песнями. Хотя стало очевидно, раз это нужно на репетиции, то на концерте станет и еще нужнее. Сайлас не знал, как жить иначе — это была его жизнь, его угар, его ритм и его… бесконечные силы. Публике нужен был он на максималках, а максималка зависела от того, где предел. Сайлас еще не нашел свой. Пока еще… наркота и алкоголь принадлежали ему, хотя часто казалось, что наоборот, но… Себастьян вдруг стал его границей допустимого. То, что раньше Сайлас отправлял бы в инсту, теперь он отправлял Себастьяну. Бездумно и необъяснимо — его внимание было нужно, как воздух. Себастьян писал тоже, но нечасто, тоже работал, чтобы по возможности освободить себе среду, вылететь на концерт он успевал и после работы. И это желание, подогреваемое каждой фотографией Сайласа, рождало азарт, а на азарте спорилась и работа, хотя глаза уже болели, а мысли понемногу начинали путаться. «Какую выложить для всех?» — спросил Сайлас уже в ночи. Его инсте нужен был хотя бы минимальный контент. Сайлас не мог выбрать… Он не понимал, где реальность, где допустимо, а где нет… И тогда… Он дал Себастьяну решать. Это оказалось просто, без угрызений совести, без ощущения, что им кто-то управляет. Все, что Сайлас сфотографировал принадлежало Себастьяну, и лишь он мог выбирать — чем делиться. Себастьян уже давно лежал в постели, но заснуть не получалось, словно, пока Сайлас не вернется, хотя бы в свою спальню, Себастьян не мог успокоиться достаточно. «Мне больше всего нравится эта, — Себастьян переслал фотографию, где Сайлас в перерыве пьет воду. — Но нужна та, что соберет больше лайков, верно?» — Себастьян выбрал на его взгляд самую провокационную. Она тоже ему нравилась, он вообще полчаса просто рассматривал их, то приближая, то отдаляя.