Сакура на стекле

Тэхён уже давно разобрал почти все коробки. Книги стояли на полках в алфавитном порядке, как он любил. Одежда висела в шкафу — свитера, джинсы, старые футболки. Рисунки украшали стены, делая белую комнату чуть более живой. Только одна коробка осталась нетронутой. Самая маленькая. Он откладывал её на потом, не зная зачем. Может, боялся. Может, не хотел бередить прошлое. Сегодня, после того как Хосок уехал на встречу, Тэхён наконец решился. Он подумал: «Хватит откладывать. Всё равно когда-то придётся». И достал коробку из угла, поставил на пол, открыл. Внутри лежали старые открытки, засохшие фломастеры, пара выцветших фотографий — и чашка. Старая, потрескавшаяся, с тонкой трещиной по краю. Из кафе «Море». Тэхён взял её в руки, провёл пальцем по трещине. Та самая. Они с Хосоком пили кофе в этом кафе каждую субботу. А потом однажды Хосок случайно уронил чашку в раковину, и Тэхён сказал: «Не выкидывай. Это наша». — Идиот, — прошептал Тэхён. Непонятно, себе или Хосоку. Он сжал чашку, закрыл глаза. Воспоминания нахлынули сами — яркие, как старые фотографии, которые достаёшь из альбома и не можешь оторваться. Тэхён не хотел вспоминать. Но тело помнило лучше, чем он сам. Пальцы помнили тепло чужой руки. Губы помнили вкус кофе и поцелуев. Глаза помнили человека, который смотрел на него так, будто он был единственным на свете. Он не открывал глаза. Позволил себе утонуть в прошлом. Всего на несколько минут. Потому что знал — если не сейчас, то никогда. Восемь лет назад. Ыйджу. Кафе «Море». Тэхён сидел за столиком у окна, рисовал. На листе бумаги возникал мост, река, чайки — он делал наброски для университетского проекта. Рядом стояла чашка капучино с корицей, уже почти остывшая. Дождь барабанил по стеклу, и Тэхён иногда отвлекался, чтобы посмотреть, как капли стекают вниз. Он любил это кафе. Маленькое, уютное, с выцветшими обоями и запахом свежемолотого кофе. Здесь никто не мешал. Здесь можно было сидеть часами, рисовать, смотреть на улицу и ни о чём не думать. Дверь кафе открылась, звякнул колокольчик. Тэхён не поднял головы — он привык, что посетители ходят туда-сюда. Но шаги остановились рядом. — Что рисуешь? — спросил голос. Низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Тэхён поднял глаза. Напротив стоял парень. Высокий, темноволосый, с острыми скулами и тёмными глазами, в которых, казалось, отражалось всё небо. На нём была чёрная толстовка, из-под рукава виднелась татуировка — первые узоры на правой руке. Он держал в руке стакан кофе и смотрел на Тэхёна так, будто увидел что-то необычное. Тэхён не знал, кто это. Но сердце почему-то пропустило удар. — Тебя, — ответил он, улыбнувшись краем губ. — Только не оборачивайся. Парень рассмеялся. Смех был тихим, почти шёпотом, но Тэхён услышал его сквозь шум дождя за окном. В этом смехе не было насмешки — только искреннее удивление и что-то ещё, что Тэхён не мог распознать. Что-то, что заставило его сердце биться чаще. — Я Хосок, — сказал он, протягивая руку. — Тэхён. Они пожали друг другу ладони. Рука Хосока была тёплой и сухой. Тэхён заметил, что у него длинные пальцы и аккуратные ногти — не такие, как у него самого, вечно испачканные краской. Хосок был идеальным. Слишком идеальным. — Можно сесть? — спросил Хосок. — Место свободно. Хосок сел напротив, поставил свой американо на стол. Тэхён отложил карандаш, отодвинул блокнот. Он вдруг почувствовал себя неловко — будто его застали за чем-то постыдным. — Ты здесь учишься? — спросил Хосок, кивнув на блокнот. — В Кванму. Факультет искусства и дизайна. — Хороший универ. — Ты оттуда? — Нет, — Хосок помолчал. — Я из Хансона. Бизнес. — Серьёзный, — усмехнулся Тэхён. — Бывает. Они проболтали два часа. О музыке, о красках, о кофе, о том, зачем люди врут. Хосок рассказывал о своих планах — открыть сеть кофеен, сделать её лучшей в городе. Тэхён слушал, иногда вставлял комментарии, рисовал на полях блокнота. Дождь за окном сменился снегом, а потом снова дождём. Тэхён тогда не знал, что этот разговор станет первым из многих. Не знал, что этот человек перевернёт его жизнь. Не знал, что через несколько лет он будет сидеть на полу пустой квартиры и ждать звонка, который никогда не придёт. Но что-то внутри уже знало. Когда Тэхён собрался уходить, Хосок остановил его. — Дай салфетку. — Зачем? — Напишу номер. На случай, если нарисуешь что-то ещё. Тэхён протянул салфетку. Хосок написал цифры, свернул и положил ему в карман куртки. — Не потеряй, — сказал он. — Не потеряю. Тэхён не потерял. Возвращение в настоящее было резким, как удар. Тэхён открыл глаза — он всё ещё сидел на полу, сжимая чашку, и смотрел в стену. Комната была тихой. Только Ян сидел на подоконнике и настороженно следил за ним, склонив голову набок. — Я в порядке, — сказал Тэхён коту. — Просто вспомнил. Кот не поверил. Спрыгнул с подоконника, подошёл, потёрся о ногу. Тэхён погладил его по белой мордочке, и Ян замурчал. Тэхён подумал: «Почему я вообще это достал? Зачем мне эта чашка? Чтобы каждый раз, глядя на неё, вспоминать, как мы были счастливы? Или чтобы помнить, как всё разбилось?» Он не знал ответа. Но знал, что выбросить чашку не сможет. Как не смог выбросить фотографии. Как не смог выбросить надежду, что однажды всё вернётся. Он отложил чашку на стол. Провёл пальцами по трещине ещё раз. Потом убрал чашку на полку — не в коробку, не в шкаф, а на видное место. Рядом с книгами и фотографиями. Пусть стоит. Напоминает. «О чём? — спросил он себя. — О том, что я был счастлив? Или о том, как легко всё потерять?» Тэхён не ответил. Он взял блокнот, карандаш. Долго сидел, глядя на белый лист. Потом начал рисовать. Он не рисовал Хосока несколько лет. С момента их разрыва. Сначала было слишком больно — каждое прикосновение карандаша к бумаге напоминало о том, кого больше нет рядом. Потом он боялся — боялся, что не получится, что портрет выйдет чужим, что он забудет, как выглядит лицо Хосока. А потом привык не рисовать. Перестал даже пробовать. Но сегодня почему-то захотелось. Линии выходили сами, без усилий. Скулы, глаза, линия челюсти, тату на правой руке — те самые узоры, которые Тэхён когда-то рисовал в своём блокноте, запоминая каждую линию. Он помнил их наизусть. Каждый завиток, каждую точку. Потому что когда-то касался их губами. Тэхён рисовал быстро, почти лихорадочно, будто боялся, что передумает. Карандаш скользил по бумаге, оставляя тёмные штрихи. Он не замечал времени. Не слышал, как за окном проехала машина. Не видел, как Ян ушёл в кабинет к Хосоку. Весь мир сузился до размеров листа. Портрет получался живым — не застывшая маска, а живой человек. С лёгкой улыбкой, которую Хосок сейчас прятал за холодной вежливостью. С тёплым взглядом, которого Тэхён не видел пять лет. Тэхён вдруг понял, что скучал не просто по Хосоку. Он скучал по этому взгляду. По тому, как Хосок смотрел на него, будто он был самым важным человеком на земле. — Ты, — сказал он, глядя на рисунок. — Это ты. Закончил через час. Посмотрел на портрет долго, изучающе. Потом провёл пальцем по линии скулы — будто пытался прикоснуться к тому, кто остался только на бумаге. — Зачем я тебя нарисовал? — спросил он у пустой комнаты. — Чтобы снова сделать больно? Или чтобы доказать себе, что ещё помню? Ян не ответил. Он уже ушёл. Тэхён спрятал портрет в ящик стола. Не выбросил. Не показал. Просто оставил на потом — когда будет готов. Или когда тот, кому он предназначен, заслужит его увидеть. «Никогда не покажу», — подумал он. — «Слишком больно. Слишком личное. Слишком… правдивое». Но где-то глубоко внутри он знал, что это неправда. Что однажды он покажет. Что однажды Хосок увидит этот рисунок. И что-то изменится. Или нет. Вечером, когда Хосок вернулся, Тэхён уже сидел в гостиной с чашкой капучино. На столе стояла новая чашка — простая, белая, без трещин. Ту, старую, он убрал на полку. — Что делал? — спросил Хосок, проходя мимо. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, плечи напряжены. Он провёл весь день на встречах и, наверное, забыл поесть. — Разбирал коробки, — ответил Тэхён. — Остатки. — Нашёл что-то интересное? Тэхён поднял на него глаза. Хосок стоял в дверях, расстегивал манжеты рубашки. Тату на правой руке виднелись из-под ткани — те самые, которые Тэхён сегодня рисовал. Пальцы Хосока были длинными и аккуратными — как тогда, восемь лет назад. — Чашку из кафе «Море», — сказал Тэхён. Хосок замер. Его пальцы остановились на манжете. — Ту самую? — Да. — С трещиной? — Ты помнишь. Хосок молчал. Тэхён смотрел на него и ждал. Что он скажет? «Выброси её»? «Оставь»? «Я помню»? «Я скучал»? Ничего. Хосок кивнул и ушёл в кабинет, не добавив ни слова. Только перед тем, как закрыть дверь, задержался на секунду. Посмотрел на Тэхёна. Долго. Словно хотел что-то сказать, но запретил себе. Тэхён остался сидеть. Допил капучино и думал о том, что между ними до сих пор есть что-то. Не только контракт. Не только деньги. Что-то ещё. То самое, из-за чего они не могли забыть друг друга пять лет. То самое, что заставило Хосока позвонить. То самое, что заставило Тэхёна согласиться. «Почему он не сказал ничего? — подумал Тэхён. — Хотя бы «я помню». Хотя бы «это было хорошее время». Почему он всегда молчит?» Он не знал ответа. Может, Хосок боялся. Может, не умел. Может, считал, что слова ничего не меняют. Но Тэхён знал: слова меняют. Они могут ранить. Могут исцелить. Могут вернуть то, что казалось потерянным навсегда. — Идиот, — сказал он. Непонятно, себе или Хосоку. За окном — начало марта. Холодно, но солнце уже не прячется за тучами. Снег тает, оставляя после себя мокрые лужи. Город просыпается от зимней спячки. Весна ещё не пришла. Но что-то изменилось. Очень медленно. Почти незаметно. Но изменилось.