Сакура на стекле

Тэхён не сразу заметил, что Хосок заболел. День начался как обычно — серое утро, капучино с корицей, тишина в пентхаусе. За окнами Tower 32 плыли тяжёлые облака, закрывая небо над Хансоном. Тэхён сидел на кухне, смотрел на них, слушал, как тикает настенная панель. Хосок должен был выйти к завтраку, как делал последние недели. Но не вышел. Сначала Тэхён решил, что он просто занят. Хосок часто задерживался в кабинете по утрам — важные звонки, встречи, совещания по зуму с партнёрами из-за границы. Иногда он вообще пропускал завтрак, выходя уже к обеду с чашкой остывшего кофе. Но в последнее время он стал выходить чаще, садился за барную стойку, смотрел, как Тэхён готовит. Молча. Но рядом. Тэхён подождал полчаса. Потом ещё полчаса. Выпил свой капучино, помыл чашку. Прошёлся по коридору, заглянул в кабинет. Дверь была закрыта. Не заперта, но плотно прикрыта. За ней — тишина. Слишком тихо даже для того, кто работает в наушниках. Он постучал — раз, второй. Никто не ответил. Сердце ёкнуло, и Тэхён открыл дверь, уже не спрашивая разрешения. В кабинете было темно. Шторы затянуты, свет не горел. В воздухе стоял странный тяжёлый запах — смесь пота, лекарств и сухого жара. Хосок лежал на кровати, укрывшись с головой, и не двигался. — Хосок? — позвал Тэхён. В ответ — тишина. Только тяжелое, прерывистое дыхание из-под одеяла. Тэхён подошёл ближе, сел на край кровати, коснулся плеча. Хосок вздрогнул, но не открыл глаз. — Ты спишь? — Не сплю, — голос был глухим, почти неживым. Тэхён положил ладонь на его лоб и отдёрнул — кожа горела. Температура была высокой, пульс частым, сбитым. Хосок тяжело дышал, его тело под одеялом дрожало. — Боже, — прошептал Тэхён. — Ты горишь. Он включил свет. Хосок лежал в одной мокрой от пота футболке, волосы прилипли ко лбу, лицо бледное, под глазами тёмные круги. Он выглядел больным, сломленным и почти чужим. — Я вызову врача, — сказал Тэхён, уже доставая телефон. — Не надо, — прохрипел Хосок, не открывая глаз. — Просто… головная боль. — У тебя температура под сорок, Хосок. — Завтра пройдёт. — Сейчас завтра, — сказал Тэхён, сжимая телефон в руке. — Ты не выходил с утра. Ты горишь. Это не просто головная боль. — Я в порядке. — Ты в бреду, — Тэхён почувствовал, как внутри поднимается злость. Не на Хосока — на себя. За то, что не заметил раньше. За то, что не пришёл раньше. За то, что пять лет он даже не знал, болеет ли Хосок или нет. — Врёшь, — сказал он. — Ты не в порядке. Ты никогда не бываешь в порядке. Ты просто делаешь вид. Хосок не ответил. Только сжал челюсть, и это движение было таким знакомым, что Тэхёну стало больно. — Я всё равно вызову врача, — сказал он. — Не надо, — повторил Хосок, но слабее. — Надо. Тэхён набрал номер. Врач приехал через час. Поставил градусник, послушал дыхание, покачал головой. — Грипп, — сказал он. — Плюс сильное переутомление. Организм просто выключился. Температура 39.2, надо сбивать, пить много жидкости и отдыхать. Хотя бы три дня постельного режима. Если температура не упадёт завтра — вызывайте скорую. Тэхён кивнул, проводил врача до двери, вернулся в кабинет. Хосок лежал неподвижно. Только дыхание выдавало, что он жив. — Ты меня слышишь? — спросил Тэхён, садясь рядом. — Да, — глухо ответил Хосок. — Тебе нужно пить. — Я не хочу. — Тебе нужно. Тэхён помог Хосоку подняться, дал таблетку, напоил водой. Хосок пил, не открывая глаз. Его руки дрожали, и это было так не похоже на него — всегда собранного, всегда контролирующего, всегда идеального. — Ложись, — сказал Тэхён. — Я посижу рядом. — Не надо, — ответил Хосок. — Ты устал. — Ты тоже устал. Но я не уйду. Хосок не ответил. Только сжал его руку — молча, сильно. Тэхён замер. Хосок никогда не сжимал его руку первым. Никогда не просил остаться. А сейчас — сжал. И не отпускал. Тэхён сел в кресло рядом с кроватью. Он смотрел на Хосока и думал о том, что его тело помнило этот запах — тот же, что и шесть лет назад. Тогда он сам лежал с температурой в своей маленькой квартире, а Хосок сидел рядом и держал его за руку. Флешбэк. Шесть лет назад. — Я заболел, — сказал Тэхён, шмыгая носом. — Ничего страшного. Простуда. — Ложись, — Хосок накрыл его одеялом. — Я сделаю чай. — Ты не умеешь делать чай. — А я попробую. Хосок ушёл на кухню, и через десять минут вернулся с дымящейся кружкой. Чай был слишком горячий, слишком сладкий и с кусочками лимона, которые плавали на поверхности. Но Тэхён выпил всё до дна. — Ты идиот, — сказал он, ставя кружку на тумбочку. — Но я люблю тебя. — Я знаю, — ответил Хосок, улыбаясь. Тэхён открыл глаза. Хосок метался в бреду, говорил что-то неразборчивое. Тэхён сжал его руку. — Я здесь, — сказал он. — Не уходи. Хосок замолчал. Только дыхание. Всю ночь Тэхён просидел рядом с Хосоком. Менял мокрые полотенца на его лбу, протирал горячее тело влажной тканью, сбивал температуру. Она прыгала — то поднималась до тридцати девяти, то падала до тридцати восьми. Хосок метался, бредил, говорил что-то неразборчивое. Под утро, когда небо за окном начало сереть, Тэхён закрыл глаза. Он сидел в кресле, положив голову на край кровати, и держал руку Хосока. Усталость взяла своё. Он не хотел спать, но тело сдалось. Ему приснился сон. Они с Хосоком сидели в кафе «Море» — те же столики, тот же запах кофе и булочек. Хосок смеялся, его глаза светились, он был живым, молодым, без боли на лице. Тэхён держал его за руку, и ему было легко, спокойно, хорошо. — О чём ты думаешь? — спросил Хосок во сне. — О том, что мне хорошо, — ответил Тэхён. — С тобой. — Я тоже. И Хосок поцеловал его — в лоб, как делал шесть лет назад, когда Тэхён болел. Сон был тёплым. Сон был настоящим. Тэхён открыл глаза. Хосок спал — лицо спокойное, без привычной маски. Температура упала, дыхание стало ровным. Тэхён коснулся его лба — кожа была прохладной. — Спи, — прошептал он. — Я здесь. На третий день Хосоку стало лучше. Температура упала до тридцати семи, он перестал бредить, открыл глаза и посмотрел на Тэхёна. Тот сидел в кресле, сжимая его руку, и смотрел в окно. — Ты не спал, — сказал Хосок. — Я спал, — ответил Тэхён, поворачиваясь к нему. — Пару часов. — Ты врёшь. — Не вру. — Тэхён. — Что? — Ты выглядишь ужасно. — Ты тоже. Хосок усмехнулся. Слабо, почти незаметно. — Спасибо, — сказал он. — За что? — Что остался. Тэхён смотрел на него. Он вспоминал сон, в котором они сидели в кафе «Море». Вспоминал, как Хосок держал его за руку шесть лет назад. Как он ухаживал за ним, когда болел он сам. И теперь — он сидел у его кровати и делал то же самое. — Я бы не ушёл, — сказал он. — Правда? — Правда. Хосок закрыл глаза и снова уснул. Тэхён сидел рядом, держал его за руку, и чувствовал, как внутри становится тепло. На четвёртый день Хосок встал с кровати. Он вышел на кухню, бледный, с тёмными кругами под глазами, но живой. Тэхён сидел за барной стойкой с чашкой капучино. Увидев Хосока, он поднял голову. — Тебе нельзя вставать. — Я уже встал, — ответил Хосок, садясь напротив. — Ты слабый. — Я сильный. — Ты идиот. — Это тоже. Хосок протянул руку и взял его чашку. Отпил. — Капучино, — сказал он. — С корицей. — Ты не любишь капучино. — Я люблю то, что ты готовишь. Тэхён смотрел на него. Хосок улыбнулся. Впервые за эти дни по-настоящему — не слабо, не сквозь боль, а как раньше. — Спасибо, — сказал Хосок. — За всё. За то, что был рядом. За то, что не ушёл. — Я бы всё равно не ушёл, — ответил Тэхён. — Даже если бы ты меня просил. — Я знаю. Хосок взял его за руку. Сжал. — Я люблю тебя, — сказал он. Тэхён не ответил. Он просто сжал его руку в ответ. За окном — весна. Сакура ещё не зацвела, но почки набухают. Что-то началось. Что-то, на что они оба боялись надеяться. Но уже не могли остановиться.