Порт Людберг. 1 том.

Глава 7

      Сознание возвращалось рывками, болезненными и разрозненными, словно осколки разбитого зеркала. Ещё до того, как открыть глаза, Саня почувствовал запах. Тяжёлый, спёртый воздух подвала, насквозь пропитанный сыростью, плесенью и чем-то металлическим, отдающим ржавчиной. Этот запах был настолько плотным и вездесущим, что, казалось, пропитывал каждую пору, оседал на языке. Во рту ощущался отчётливый, мерзкий привкус крови, хотя, проведя языком по губам, он не нашёл там ран.       Первое, что он увидел, с трудом разлепив налившиеся свинцом веки – собственные ноги, крепко, до боли в щиколотках привязанные толстыми железными цепями к массивному, ввинченному в каменный пол стулу. Холод металла проникал сквозь ткань штанов, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. Саня попытался осмотреться, повернуть голову – и не смог. Тело, плечи, запястья – всё было стянуто тяжёлыми, холодными звеньями. Цепи обхватывали грудь, впивались в рёбра, приковывали руки к подлокотникам. Он не мог пошевелить и пальцем. Абсолютная, беспомощная неподвижность.       Сердце забилось так отчаянно и громко, что пульс эхом отдавался в ушах, заглушая все остальные звуки. Механизм Доку всё ещё был на нём, превращая мир в приглушённый, ватный кокон. Он слышал звуки, но они были искажены, неразборчивы, как если бы он находился на дне глубокого колодца. Чьи-то размеренные шаги. Лязг упавшей на каменный пол цепи. Глухой стук чего-то тяжёлого, что положили на стол. Саня примерно догадывался, где он сейчас находится, но поднять голову, чтобы подтвердить догадку, не было сил. Шея затекла, а каждое малейшее движение отдавалось тупой болью в затылке.       В этот момент чья-то рука стальной, не терпящей возражений хваткой вцепилась ему в волосы у самого затылка и резко, безжалостно задрала голову вверх. Шейные позвонки предательски хрустнули, острая боль прострелила вниз, к лопаткам. Саня зажмурился, а в следующую секунду ледяная морская вода обрушилась на него из ведра, выбивая остатки воздуха из лёгких. Вода попала в нос, в глаза, за шиворот. Ведро с грохотом отшвырнули в сторону, звук удара металла о камень гулким эхом разнёсся по подвалу.       От холода и шока Саня окончательно пришёл в себя. Механизм в ухе издал сводящее с ума пронзительное пищание, от которого заныли зубы, а следом острая боль в руке, на которую он особо не обратил внимание. Мокрые русые волосы растрепались и безвольно прилипли к бледному лицу, длинные ресницы дрожали, с них срывались солёные капли. Рот был приоткрыт, и Саня жадно, судорожно хватал ртом воздух, пытаясь наполнить сжавшиеся спазмом лёгкие. Вся одежда промокла насквозь, прилипла к телу ледяным, липким саваном. В подвале и без того было зябко, а теперь, после этого жестокого душа, сердце сжималось от холода, а тело начала бить крупная, неконтролируемая дрожь. Зубы выбивали мелкую дробь, и он никак не мог заставить их остановиться.       — Доброе утро. Как спалось? — раздался уже знакомый, полный наигранной жизнерадостности голос.       Энди. Даже в перчатках его прикосновения казались обжигающими. Он всё ещё держал Саню за затылок, сдавливая так сильно, словно пытался пересчитать каждый волосок на его голове. Наклонившись, он долго, с отвратительным изучающим любопытством разглядывал лицо своей жертвы, не пропуская ни единой чёрточки, ни единой морщинки боли, залёгшей между бровей. Его взгляд медленно, как у сытого хищника, перетёк на беззащитную, открытую шею парня. Энди о чём-то задумался, и на его лице медленно, словно трещина на льду, расползлась нескрываемая насмешка.       — Ничего не хочешь спросить? — прошептал он и снова, на этот раз резче, дёрнул голову Сани назад, заставляя того издать сдавленный, полный боли хрип.       Лицо Энди исказилось в какой-то странной, почти болезненной гримасе. Ему явно до дрожи в пальцах нравился каждый звук, срывающийся с губ пленника, не говоря уже о его жалком, беспомощном виде.       — Какие мы стеснительные, — протянул он с притворным сожалением. — Моё полное имя Энди Коста. И да, я из мафии. А находишься ты в одном из подвалов под городом, где никто, поверь мне, никто тебя не услышит.       Он резко, будто обжёгшись, отпустил голову Сани и отступил на шаг в сторону. Саня услышал звук перебираемого металла – инструменты. Его руки непроизвольно сжались в кулаки, насколько позволяли путы. Он не видел, что именно там, на столе, он просто сверлил взглядом грязный каменный пол, судорожно прокручивая в голове подготовленный сценарий. Но с каждым ударом сердца уверенность в том, что он сможет их обмануть, таяла. Они раскусят его. Будут пытать до смерти. И он умрёт здесь, в этой сырой яме.       Энди снова приблизился. Бесшумно, как змея. Он вдруг положил свою ладонь на мокрую щёку Сани и медленно, почти интимно повёл ею в сторону затылка. Саня уже в который раз за этот кошмарный день опешил от этой неестественной, пугающей близости. Его зрачки сузились до размера булавочной головки, когда Энди, находясь в опасной близости от его лица, почти касаясь губами его уха, медленно и аккуратно снял с него механизм Доку.       Мир обрушился на Саню всей своей звуковой мощью. Его чуть не оглушило тем, что слух внезапно пришёл в абсолютную норму. Он услышал всё: гулкое эхо капающей воды, потрескивание факелов, собственное тяжёлое дыхание. И мерзкий, довольный смешок Энди.       — Занятная штучка, — парень повертел наушник в пальцах, рассматривая его как диковинную игрушку. — Дело рук Хару? — он хмыкнул, и в его глазах сверкнул нездоровый азарт. — Так-так.       Он засуетился, отошёл в сторону, и Саня услышал, как он устанавливает прибор на что-то. Энди разместил его так, чтобы маленькая камера захватывала в кадр и его, и Саню, и решётку камеры на заднем плане.       — Ты знал, что неприлично сидеть в наушниках, когда с тобой разговаривают? — он натянул улыбку. Именно натянул – как маску, которая вот-вот треснет. Его взгляд внезапно упал на руку Сани, где на коже уже начали проступать первые признаки проклятия, о котором предупреждала Доку – тёмные, похожие на гниль вены.       С лица Энди вмиг спали все краски. Это было почти незаметно, но в его глазах на долю секунды промелькнуло что-то, чего Саня никак не ожидал увидеть. Беспокойство. И… Жалость? Отвращение к самому себе? Энди резко отвернулся, пряча взгляд, и взял со стола какой-то предмет.       В ладонь, привязанную к подлокотнику стула, медленно, с отвратительным хрустом вошёл острый, тонкий нож, разрывая плоть, раздвигая сухожилия. Саня до крови прикусил губу, пытаясь сдержать рвущийся из горла крик, и лишь протяжный, полный муки хрип вырвался наружу. Он пытался не потерять лицо, пытался держаться, как подобает мужчине. Но боль была такой силы, что перед глазами заплясали чёрные точки.       — Александр Варшавский, отвечай. С какой целью ты намеренно пытался попасть в мафию? — с каждой секундой нож, проворачиваясь, вонзался всё глубже, разрывая всё новые и новые ткани. Это было адски медленно, истязающе. — Ты не похож на безмозглого придурка, который ходит на прогулки, зная, что его разыскивают.       В затуманенной болью голове Сани метались две мысли. Первая: сохранить прибор любой ценой, чтобы Хару мог получить как можно больше хоть какой-то информации. Вторая: избавиться от наушника и втереться в доверие. Нож с тошнотворным влажным чавканьем прошёл руку насквозь, и остриё царапнуло о металл подлокотника под ладонью.       Саня, не в силах больше выдерживать эту пытку, застонал в голос. Громко, отчаянно, зажмурившись до белых искр под веками.       «Надо сохранить прибор. Я не смогу долго врать».       Возникал вопрос: почему же Хару отправил на это задание именно Саню? Если бы капитану и нужно было именно втереться в доверие, он бы сразу отправил Женю. Ведь он был умён, хитёр, мог хорошо врать и умел располагать к себе. Ответ прост: Хару изначально исключал вариант с тем, чтобы втереться в доверие. Ему просто было нужно отправить кого-то менее полезного, чтобы выиграть время, попутно узнавая информацию благодаря устройству.       — Я… — Саня поперхнулся собственным стоном. — …Не могу…       Энди безразлично поднял брови вверх и одним резким, злым движением выдернул нож обратно. Саня выгнулся дугой на стуле, натягивая цепи до хруста в костях. Его тело била крупнейшая дрожь, а от боли в уголках глаз скопились горячие, предательские слёзы. Густая, почти чёрная в тусклом свете кровь часто закапала на сырой, впитавший в себя сотни таких же капель пол. Кап. Кап. Кап. Ритмично, как метроном, отсчитывающий оставшееся время.       Саня потерял дар речи. К горлу подкатила тошнота. Эта картина выбила его из колеи сильнее, чем сама боль.       Тем временем Энди в очередной раз подошёл к Сане, бесшумно ступая по влажному камню. Он наклонился и заглянул прямо в его зелёные, полные боли и ужаса, но всё ещё прекрасные глаза. Руки его были за спиной.       — Ты будешь молчать, даже если я тебя заживо расчленю, да? — нежно, почти шёпотом, словно любовник, спросил парень. — Хорошо, у тебя последняя попытка. Ответь. Что хотел узнать Хару?       Саня тревожно, почти незаметно глянул на камеру прибора, который всё это время транслировал изображение Хару. Потом уставился в пол. Тяжело, судорожно выдохнул. Дрожь чуть успокоилась, но внутри стало чертовски, могильно холодно. Пусто.       — Да, — слишком резко почти выкрикнул он. Это был ответ. Да, он будет молчать.       Энди понимающе, даже с какой-то тенью уважения, кивнул. Выпрямился. И в следующую секунду из-за его спины появилось оно. Странное изогнутое лезвие, смазанное чем-то, которое в тот же миг вонзилось в руку Сани, и оставило на его руке длинный порез от кисти до локтевого сгиба.       Чавкающий звук разрываемой плоти был тошнотворным. И на долю секунды – ничего. Абсолютная, звенящая тишина, в которой было слышно только, как Энди тем же неуловимым движением метнул оружие в наушник. Лезвие попало точно в цель. Механизм задымился, чёрный, едкий пар заструился вверх, и он начал плавиться, рассыпаясь на мелкие тлеющие крупицы.       Какое-то бесконечно долгое мгновение Саня ничего не чувствовал. Он просто смотрел. Шок отключил боль. Он заметил краем глаза что-то странное, неправильное. Его кровь была чёрная, не тёмно-бордовая, а именно чёрная.       И в этот момент боль настигла его. Каждый нерв в его теле пронзило агонией такой силы, что он не мог даже закричать. Крик застрял в горле, превратившись в беззвучный вой. Он просто с животным ужасом, широко распахнув глаза, уставился на то, на что сейчас была похожа его рука, стискивая зубы до скрежета, до боли в челюсти. Он всегда, сколько себя помнил, очень боялся крови. А сейчас он видел свою. Видел, как она вытекает из него, унося с собой тепло и жизнь.       — Сказать честно, я восхищён твоей преданностью, — голос Энди прозвучал откуда-то сверху.       Он сел на корточки прямо перед Саней, прямо перед лужей его крови, и снова заглянул в эти невероятные зелёные глаза, от которых, как бы он ни пытался, не мог отвести взгляд. Но теперь на лице Косты появилась хищная, собственническая ухмылка.       — Верный, как щенок, — он выделял слова, смакуя их, словно дорогое вино, — которого хочется забрать себе и посадить на свой поводок. Какой же ты послушный мальчик.       Он встал и прошёл к решётчатой камере, которая всё это время находилась за спиной Сани. Нажал на рычаг. Тяжёлая каменная кладка за решёткой с гулом и скрежетом начала раздвигаться в стороны, да так, что с кирпичей посыпалась мелкая каменная крошка и вековая пыль.       Саня искоса, не поднимая головы, из последних сил глянул в ту сторону. А затем он выпрямился с такой силой, что цепи врезались в грудь. Его глаза расширились до предела. Сердце, которое, казалось, уже устало биться, зашлось в новой, отчаянной судороге. На мгновение он забыл про боль, про всё на свете.       Там, в клетке, словно сломанная кукла, сидел Женя. Его золотые волосы, его гордость, спутались и свисали грязными водорослями, перепачканные кровью. Лицо было разбито, одежда промокла насквозь. Он поднял голову и выплюнул сгусток крови.       Саня дёрнулся вперёд с такой нечеловеческой силой, что цепи зазвенели, грозя сорвать крепления. Он рвался, вырывался, делал всё, чтобы оказаться хоть на сантиметр ближе к единственному человеку, которому доверял свою жизнь. Его брату.       — Как?.. — прохрипел Саня, голос сорвался в плач. — Как вы его?..       — Не твоё дело, — без каких-либо эмоций, словно отрезая, бросил Энди. — У меня было достаточно времени, чтобы понять тебя. Ты добрый.       Он снова подошёл и сел на корточки, заглядывая во влажные, отчаянно сдерживающие слёзы зелёные глаза.       — Добрый, доверчивый, готовый пожертвовать собой ради своего любимого босса, да? — Энди сделал паузу и вдруг прикрыл ладонью рот Сани, давая понять, что не потерпит, если его перебьют. — Так вот, раз уж ты такой хороший мальчик, будешь молчать. Но я сделаю по-другому. Если ты не скажешь свою цель, — он с отвращением, сквозь зубы, бросил взгляд на Женю, и Сане на мгновение показалось, что в этих глазах промелькнула ревность, — твой дружок умрёт. Итак, я слушаю.       Он убрал руку. Саня стиснул зубы. Он не мог допустить, чтобы из-за него умер его единственный, по-настоящему близкий человек.       — Где гарантии, что он будет жив? — твёрдо, насколько позволяла дрожь в голосе, спросил он.       Энди улыбнулся.       — Не переживай, я человек честный, — он задумчиво уставился в потолок, и Саня подметил, какие у него длинные ресницы. — Если не считать кое-какие исключения. Нам достаточно заложников.       — Просто разведать обстановку. Хару, кажется, в тупике, он надеялся узнать хоть что-то, — монотонно, теряя сознание от боли, проговорил Саня.       Энди одобрительно улыбнулся и хмыкнул.       — Ох, бедный мальчик Хару, у него настолько убогие и нелепые способы элементарного шпионажа, — он закрыл лицо рукой и искренне, от души расхохотался. Отсмеявшись, он оглянулся к клетке. — Это всё, Лирас. Можешь идти.       Саня опешил. Его загорелое лицо вмиг стало белым как мел. Лирас? Почему он назвал Женю так?        «Женя» с лёгкостью снял цепи, сковывавшие его, и выпрямился во весь рост. Саня всмотрелся. Подтянутая фигура Жени, его золотые волосы, его янтарно-карие глаза, острые уши. Это был он. Но… Почему он так свободно себя чувствует? Будто мафия – его родной дом. А затем черты лица Жени поплыли. Как пластилин, как воск, они начали меняться, перетекать, трансформироваться. Пара секунд – и на месте его лучшего друга сидела собака, которая с лёгкостью протиснулась между прутьев, а выйдя, таким же неуловимым образом приняла облик Энди. Два совершенно одинаковых человека стояли друг напротив друга.       — Выпендрёжник. Когда уже покажешь свою настоящую мордашку? — усмехнулся настоящий Энди.       Человек, которого назвали Лирасом, приложил палец к губам, широко, до шрама на левой щеке, улыбнулся, наклонил голову в сторону и просто исчез, растворившись в тенях подвала.       Стоило ему раствориться, как Энди, будто ничего и не произошло, спокойно, деловито подошёл к Сане и принялся освобождать его от цепей. Его движения были чёткими, отточенными, словно он делал это сотни раз. Было ощущение, что сейчас закончился своеобразный спектакль, и актёры убирали декорации.       Саня же сидел совершенно потерянный. Только что на его глазах развернулась целая пьеса, половину которой он до сих пор не мог осмыслить. Безумие, боль, предательство, а теперь его как ни в чём не бывало освобождают. В этом была какая-то неправильность, какой-то очередной подвох. Но сил сопротивляться или даже просто думать не осталось. Он почувствовал лёгкость – освобождённые от цепей руки безвольно упали на колени. Он не двигался. Просто смотрел в одну точку перед собой.       Энди, опустившись на одно колено, потянулся было осмотреть изувеченную руку, но тут же осёкся, будто вспомнив о чём-то. О своей роли. О том, кто он здесь. Лицо его на мгновение дрогнуло, но он быстро взял себя в руки, выпрямился и протянул Сане раскрытую ладонь – уже без перчатки. Тёплую, живую.       — Всё закончено, парень, вставай.       Саня не шелохнулся. Даже не поднял взгляда.       — Если ты пойдёшь со мной, то получишь ответы на все свои вопросы. Пойми, Хару должен был увидеть такую сцену для твоего же блага, пусть он думает, что ты до последнего молчал. А сцена с Лирасом... Нам правда была нужна сказанная тобой информация, уж такие у нас методы, — Энди зачасал рукой волосы и выдохнул. — Это всё, что я могу тебе сказать сейчас.       Видимо, это предложение всё же зацепилось за край его угасающего сознания. Он начал неспешно, тяжело подниматься, опираясь на стену здоровой рукой. Энди качнулся вперёд, думая, что Саня тянется за помощью, и в следующее мгновение застигнутый врасплох Коста оказался припёртым к стене. Саня схватил его за воротник и с силой, рождённой не мышцами, а чистой яростью, дёрнул на себя. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.       — Ты… — только и выдавил Саня.       Он смотрел в карие глаза парня своим ужасно уставшим, но горящим яростью взглядом. Энди не сопротивлялся. Просто смотрел в ответ – спокойно, изучающе, даже с каким-то странным, непонятным удовлетворением. Саня зажмурился и резко, почти брезгливо отпустил его, отступая на шаг.       — У вас это норма? — голос его сорвался на хрип. — Не понимаю, кем нужно быть, чтобы так играть с чувствами других людей, — он отвернулся, лихорадочно осматривая комнату в поисках выхода. — Все вы здесь. Поголовно. Придурки. Такие же, как чёртов Хару.       — Саша, — чётко, но мягче обычного позвал Энди, делая шаг следом.       — Где же этот грёбаный выход… — Саня был вне себя. Он не обращал внимание на Энди, он больше ни на кого не обращал внимание. Сам не зная, чего хочет, парень тупо, со всей дури ударил здоровым кулаком в кирпичную стену. Глухой, влажный звук удара. Костяшки содрались в кровь. Без сил он оперся о холодную кладку лбом, а затем медленно, шумно выдыхая, соскользнул вниз, сев на влажный пол. Плечи его поникли.       — Саша, — Энди подошёл почти вплотную. Его голос звучал теперь совершенно иначе, никакой издёвки. Только усталость и что-то, похожее на… Заботу? Он достал из внутреннего кармана жилета маленькую стеклянную баночку с мутной жидкостью и моток чистого бинта. — Твоя рука.       Он опустился на одно колено и протянул раскрытую ладонь в ожидании. Он ждал, что Саня добровольно даст обработать рану.       — Я правда сожалею, хотя тебе в это явно сложно поверить, — в его голосе впервые за всё время прорезалась та самая лёгкая, почти незаметная картавость, которую он, видимо, старательно скрывал на публике. Или Саня только сейчас заметил её. — Но это моя работа, пойми, я просто выполнял приказ. Дай мне обезвредить проклятие. Пожалуйста.       Он замолчал, ожидая ответа. Саня поднял на него глаза – мутные, заплаканные, полные невысказанной боли. И всё-таки протянул изувеченную руку. Доверился. Человеку, который пару минут назад пытал его. Настолько доверчивым был характер Сани, что это граничило с глупостью. Он всегда считал это своим недостатком. Но сейчас этот недостаток, как показалось, дал ему шанс. Энди не подвёл. Он аккуратно, почти нежно распределил содержимое флакончика на рану. Жидкость запузырилась, и Саня поморщился. Место среза начало мучительно щипать, будто сотни крошечных игл впивались в плоть.       — Потерпи, сейчас не будет болеть, — прошептал Энди.       «Интересно, где была эта фраза, когда меня пытали?» — мелькнула горькая мысль в голове Сани, но он промолчал.       Закончив с обработкой, Энди развернул бинт и принялся бережно, слой за слоем, обматывать рану. Движения его были профессиональными, но в них сквозила какая-то необязательная, лишняя аккуратность. Будто он боялся причинить ещё больше боли.       — Кстати, про Хару, — Энди снова нарушил тишину, затягивая узел. — Нам пора идти, перестань хмуриться и портить своё прекрасное личико.       Саня уже и не обращал внимание на эти колкие словечки, к которым успел привыкнуть. В голову пришла мысль, что ему уже всё равно, что с ним сделают. За этот короткий, спрессованный до состояния кошмара промежуток произошло слишком многое. Вздохнув, он смиренно посмотрел на Энди, давая понять, что готов идти за ним. Энди помог ему подняться, придержав за локоть здоровой руки, и без лишних слов повёл по сырым, тускло освещённым коридорам. Через каждые несколько метров встречались развилки. Это место было сплошным лабиринтом, построенным, чтобы чужаки плутали в нём вечно.       Наконец, показалась последняя развилка, а за ней – массивная дверь из тёмного, почти чёрного дерева. Энди выбил на ней костяшками пальцев какой-то сложный ритмичный шифр и толкнул её внутрь.       Помещение освещала лишь одинокая тусклая лампочка под потолком да единственная восковая свеча на рабочем столе. За столом, склонившись над бумагами, сидела женщина. Мебели было немного, но, несмотря на это, кабинет выглядел довольно престижно: кожаные кресла, массивные шкафы и полки из тёмного дерева, множество свёрнутых карт, фолиантов и разнообразное оружие, развешанное по стенам. Всё дышало властью и силой.       — Госпожа Эрика, — произнёс Энди, и его голос снова стал тем же, что и при пытке – ровным, холодным, лишённым эмоций. Он весь выпрямился, став воплощением исполнительного подчинённого.       Женщина кивнула и лениво, с грацией хищника, оторвалась от заполнения бумаг. Она положила голову на руку, и её тёмные вьющиеся волосы до плеч мягко качнулись. Правый глаз скрывала чёрная повязка, но левый – янтарный, пронзительный, – смотрел прямо в душу.       Энди молча, как тень, встал за спинкой её кресла и сложил руки за спиной. Его лицо было бесстрастным, но взгляд, обращённый на Саню, на долю секунды потеплел. Никто, кроме Сани, этого не заметил.       Саня всё ещё мялся у двери.       — Извини, Александр, за нерадушный приём. Это вынужденные меры. Пожалуйста, подойди ближе. Боюсь, меня будет плохо слышно, а слушать ты должен внимательно.       Голос этой женщины было сложно не услышать. Глубокий, стальной, вибрирующий на низких нотах. Каждое её слово походило на приказ, который не терпит возражений. Саня, сглотнув, повиновался и встал прямо перед столом.       — Молодец, — Эрика выпрямилась, и скрипнуло кресло. — Я хотела поговорить с тобой насчёт Хару, — она внимательно изучила его лицо, задержав взгляд на заплаканных глазах и прикушенной губе. — Для начала, есть ли у тебя предположения, кто я?       — Судя по имени… Тот самый человек, который сжёг наш корабль и написал ту записку, — голос Сани звучал глухо. Он лихорадочно сопоставлял факты. — Вы… родственница Хори и Хару. Вы их…       — «Родственница Хори» меня устраивает больше, — перебила Эрика, и её губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. — И да, я, к сожалению, тётя этого придурка Хару в том числе. Мне нужно рассказать тебе о нём немного. Присядь.       Энди, не дожидаясь команды, подвинул Сане кресло. Тот машинально сел, не сводя глаз с Эрики. Он чувствовал себя мышью перед удавом. И в то же время в этой женщине было что-то притягательное – сила, уверенность, харизма, которая подавляла и завораживала одновременно.       Эрика откинулась в кресле, сцепив пальцы в замок, и посмотрела на Саню в упор. Её единственный янтарный глаз, точь-в-точь, как у Хори, сверкнул в свете свечи.       — Итак, начнём. Я расскажу тебе, за кого ты на самом деле проливал свою кровь сегодня. И поверь, — она перевела тяжёлый взгляд на Энди, и в этом взгляде читалось нечто среднее между упрёком и пониманием, — после этого ты, возможно, захочешь остаться здесь по собственной воле.       Энди за её спиной едва заметно напрягся. Его взгляд на мгновение встретился с глазами Сани, и в них больше не было холода. Только странная, непонятная теплота. И чувство вины.