Сирин

Глава 156 Следы в песнях Сначала они всё ещё пытались шутить. — Отлично, — вздохнул Чанбин, листая очередной перевод. — Ещё немного, и мы официально откроем клуб любителей странных русских легенд. — Поздно, — отозвался Минхо. — Мы уже на стадии, где ищем тайные смыслы в песнях вместо того, чтобы идти спать. — Зато бесплатно, — добавил Хан. — Обычно за такие расследования хотя бы платят. Несколько человек тихо рассмеялись. По привычке. Потому что так было проще. Смеяться над невозможным всегда легче, чем признать, что невозможное начинает выглядеть слишком убедительно. В студии было тихо. За окном Сеул жил своей обычной весенней жизнью. Машины двигались по улицам. Где-то смеялись люди. На деревьях ещё держались последние цветы. А внутри комнаты восемь человек сидели над переводами песен русской певицы и старыми легендами о воде, голосах и существах, которых не должно существовать. Чанбин первым сказал то, что должно было вернуть всем здравый смысл. — Мы сейчас выглядим как люди, которым срочно нужен сон. — Согласен, — сказал Минхо. — Отлично. Закрываем всё? Никто не закрыл. Даже Чанбин. Он сам через секунду снова наклонился к экрану. На столе лежали распечатки: переводы, заметки, открытые статьи, фрагменты старых архивов. Песни Сирин. Они начали с простого. С образов. Вода. Море. Берег. Голос. Память. Возвращение. Потом стали смотреть глубже. И тогда стало хуже. Потому что некоторые песни вдруг перестали казаться просто песнями. Они начали выглядеть как свидетельства. Хан сидел на полу с ноутбуком на коленях. Сначала он молчал. Потом слишком резко выпрямился. — Подождите. Все повернулись к нему. — Что? — Я нашёл кое-что. Бан Чан сразу напрягся. — Что именно? Хан несколько секунд листал страницу. Потом развернул ноутбук к остальным. — Здесь история одной семьи. Старый блог. Его ведёт правнучка людей, которых уже нет в живых. — И? — спросил Минхо. — Они записали воспоминания своей бабушки. Её родители жили в маленьком портовом городе больше ста лет назад. Хан сглотнул. — Там была история о женщине, которая каждую ночь приходила к старому причалу и пела. В комнате стало тише. Феликс медленно поднял взгляд. — Пела? — Да. Хан кивнул и продолжил читать. — Никто не знал, кто она. Люди говорили, что она не из города. Потом однажды во время шторма она исчезла. А мужчина, который каждый вечер приходил слушать её, всю жизнь потом возвращался к тому причалу. Чонин тихо выдохнул. — Это похоже на песню. Хан посмотрел на него. — Не похоже. Это она. Он открыл перевод. Ту самую песню Сирин. О человеке, который возвращался к воде. О женщине у причала. О голосе, который однажды услышал и больше не смог забыть. О шторме. О пустом берегу. О старости, которая так и не стёрла воспоминание. Хан молча поставил две страницы рядом. История из семейного блога. И перевод песни Сирин. Совпадения были слишком точными. Не общие. Не атмосферные. Детали. Старый причал. Шторм в конце весны. Женщина в тёмном плаще. Мужчина, который приходил каждый вечер. Песня, которую никто не мог повторить. Сынмин первым заговорил. — Может, она нашла эту историю и написала песню. Все посмотрели на него. Это было самое логичное объяснение. Самое правильное. Самое безопасное. — Может, — сказал Бан Чан. Но никто не поверил даже этому слову. Потому что в песне были детали, которых не было в блоге. Запах мокрого дерева. Сломанная пуговица на рукаве мужчины. Три чайки над водой перед штормом. Слова, которые женщина не сказала вслух. Этого не было в семейной истории. Но было в песне. Словно автор стоял там. Словно видел всё собственными глазами. Феликс вдруг тихо сказал: — Я тоже нашёл. Никто не пошутил. Никто не перебил. Феликс повернул экран телефона. — Старая деревня на севере России. Её больше нет. Она исчезла около трёхсот лет назад после наводнения и пожара. Хёнджин нахмурился. — Трёхсот? — Да. Феликс быстро пролистал страницу. — Тут описание из исторического архива. Несколько домов у воды. Деревянная часовня на холме. Каменная дорога к берегу. Старый колодец возле дома старосты. И лодки с красными полосами на бортах. Он замолчал. Потом открыл перевод другой песни Сирин. Песни, которую они раньше считали просто красивой историей о забытой деревне. И начал читать вслух. Не всё. Только фрагменты. Деревянная часовня на холме. Колодец у дома старосты. Каменная дорога к воде. Красные полосы на лодках. Девочка, которая каждое утро несла хлеб к берегу. Феликс поднял взгляд. — В архиве нет девочки. — Может, придумала, — бросил Чанбин. — Может. Но прозвучало это как капитуляция. — Описание деревни совпадает почти слово в слово. Хёнджин медленно опустился на стул. — Получается, она пишет не легенды. — Чьи-то жизни, — сказал Хан. — Которых давно нет, — добавил Сынмин. Последние слова повисли в воздухе. Минхо посмотрел на Бан Чана. — Ну? Где наше разумное объяснение? Бан Чан молчал. Перед ним лежали тексты. Песни. Легенды. Исторические упоминания. Семейные воспоминания. Слишком разные источники. Слишком разные эпохи. И всё равно они сходились в одной точке. Сирин. Мирослава. Её песни. Вода. Голос. Память. Истории, которые будто должны были быть невозможными. — Она могла всё это найти, — сказал Чанбин. Слова прозвучали жёстко. Почти зло. — Архивы. Старые записи. Что угодно. — Тогда почему ты сам себе не веришь? — перебил Минхо. Чанбин осёкся. Тишина ударила сильнее крика. Бан Чан медленно провёл ладонью по лицу. Он устал. Не физически. От мыслей. От совпадений. От того, что каждое объяснение держалось ровно до следующей детали. Потом трескалось. Хан вдруг сказал: — А если объяснение нам просто не понравится? Все посмотрели на него. — В смысле? — спросил Чонин. Хан сглотнул. — Сирин. — Даже не начинай, — отрезал Чанбин. — Почему? Мы уже здесь. Феликс выпрямился. — Её имя. — Сирин — это не русалка, — сказал Сынмин. — Нет. Но всё крутится вокруг одного и того же. — Голос, — сказал Феликс. — Вода, — добавил Хёнджин. — Люди, которые не могут забыть её песни, — тихо произнёс Чонин. Минхо резко выдохнул. — Послушайте себя. — Мы слушаем, — ответил Хан. — Поэтому мне и не по себе. Снова тишина. На этот раз тяжёлая. Бан Чан смотрел на распечатки. На две истории. На песни. На старую легенду. На строку про голос из воды. И впервые позволил мысли оформиться полностью. Не оборвал её. Не высмеял. Не оттолкнул. А что, если она не человек? От этой мысли внутри стало холодно. Глупость. Безумие. Невозможно. Двадцать первый век. Камеры. Интернет. Самолёты. Сцены. Микрофоны. Студии. Легенды не ходят по фестивалям. Русалки не дают интервью. Сирены не выпускают альбомы. И всё же. — Она русалка, — тихо сказал Феликс. Никто не засмеялся. Феликс побледнел от собственных слов. — Или сирена, — почти неслышно добавил Хан. Чанбин резко встал. — Хватит. — Чанбин… — Нет. Это уже бред. — Тогда объясни всё остальное, — бросил Минхо. Чанбин открыл рот. И не нашёл ни одного ответа. Бан Чан поднял взгляд. — Я не говорю, что это правда. — Но допускаешь, — тихо сказал Сынмин. Бан Чан не ответил. Этого хватило. Чанбин побледнел. — Хён… — У меня больше нет объяснений. Фраза прозвучала как приговор. И именно тогда страх стал настоящим. Не громким. Не истеричным. Тем хуже. Чонин вскочил. — Нет. Нет, так не бывает. Феликс закрыл рот ладонью. Хёнджин смотрел в одну точку. Сынмин лихорадочно листал заметки. Хан повторял: — Мы что-то упустили. Обязательно упустили. — Надеюсь, — резко сказал Минхо. Но голос его дрогнул. Шум нарастал. Каждый цеплялся за свою версию. За любую версию. Лишь бы не за эту. Тогда Бан Чан резко повысил голос: — Тихо! Комната замерла. Он редко говорил так. Именно поэтому все сразу замолчали. Бан Чан обвёл их взглядом. Медленно. По одному. — Никто никому ничего не говорит. Тишина. — Вообще никому. Чонин сглотнул. — Но если это правда… — Тем более. Бан Чан говорил спокойно. Слишком спокойно. — Нас сочтут сумасшедшими. — А если поверят? — спросил Феликс. Бан Чан посмотрел на него. — Тогда ей конец. От этих слов стало холоднее, чем от всех легенд. Потому что все поняли. Если им поверят, Мирослава окажется в опасности. Если не поверят, опасность будет для них. В любом случае молчание было единственным выходом. Минхо тихо сказал: — Ты сам слышишь себя? Бан Чан посмотрел на него. — Да. — И всё ещё думаешь, что мы ошибаемся? Ответ не пришёл сразу. Несколько секунд он смотрел на экран. На песни. На следы. На невозможное, которое слишком долго складывалось в одну картину. Потом тихо сказал: — Думаю, мы подошли слишком близко. Это было хуже признания. Потому что оставляло место сомнению. Но уже не оставляло дороги назад. Позже, когда остальные постепенно замолчали, Бан Чан сел обратно. Перед ним лежал телефон. Он долго смотрел на экран. Слишком долго. Номер Мирославы был у него с фестиваля. Она сама дала его тогда. Вежливо. Спокойно. Как обычный контакт между артистами. Он ни разу не написал. Ни разу. Все эти месяцы. Потому что не было причины. Потому что не хотел выглядеть странно. Потому что не знал, что сказать. Теперь причина была. И именно это пугало. Хан увидел, что он открыл контакт. — Хён… Минхо резко выпрямился. — Что ты делаешь? Бан Чан не ответил. Пальцы замерли над экраном. Он понимал, что после этого назад уже не будет. Если он ошибается, она решит, что он сошёл с ума. Если он прав… Тогда всё станет ещё хуже. Он набрал всего одну фразу. Очень короткую. Без объяснений. Без вопросов. Без имени. «Я знаю, кто ты». Несколько секунд он смотрел на сообщение. Комната не дышала. Потом нажал отправить. На другом конце мира, в доме у северного моря, телефон Мирославы вспыхнул в темноте. Она сидела у окна. Не спала. Снаружи тянулся бесконечный чёрный берег, а за стеклом медленно дышало море. Волны накатывали одна за другой, оставляя на камнях влажный серебристый блеск, похожий на следы чьих-то пальцев. Словно ждала. Хотя сама себе этого не признавалась. В тот миг, когда экран загорелся, ветер за окном стих. Будто кто-то невидимый прислушался. На экране было имя. Бан Чан. Она медленно взяла телефон. Открыла сообщение. Пробежала взглядом по строке. И замерла. Не от удивления. Не от страха. Скорее так замирает море перед штормом. Когда волны вдруг становятся слишком ровными. Когда чайки исчезают из неба. Когда сама тишина начинает звучать громче прибоя. Всего на мгновение. «Я знаю, кто ты». За стеклом перекатывались тёмные волны. Где-то далеко ударил ветер. Но звук вышел странным — словно не порыв воздуха, а протяжный вздох, донёсшийся из самой глубины воды. Мирослава смотрела на экран ещё несколько секунд. Потом подняла глаза к своему отражению. Лицо оставалось спокойным. Безупречно спокойным. Настолько, что от этого становилось не по себе. Только пальцы чуть сильнее сжали телефон. И тут же расслабились. Будто ничего не произошло. Будто одна короткая фраза не сдвинула что-то невидимое с места. За её спиной бесшумно появился Яромир. Он не задал ни одного вопроса. Лишь посмотрел на экран. На имя отправителя. На сообщение. И отвёл взгляд к окну. В комнате по-прежнему было тихо. Слишком тихо. Даже старые часы в коридоре будто перестали тикать. Даже деревянные стены, обычно потрескивающие от морской сырости, замерли в ожидании. Мирослава медленно погасила экран. Щёлк. Маленький звук прозвучал неожиданно громко. Словно камешек упал в неподвижную воду. Она положила телефон на подоконник. И продолжила смотреть на море. Спокойно. Как будто ничего не изменилось. Но за окном вода уже менялась. Тёмная поверхность дрогнула. По ней побежали круги, хотя ветер почти стих. Волны начали чаще ударять о скалы, и каждый удар отзывался глухим эхом где-то глубоко под домом. Только Яромир заметил, что море словно отвечает ей. Что белая пена собирается у берега в длинные извилистые линии, напоминающие древние знаки. Что птицы, ещё минуту назад кружившие над водой, исчезли в темноте. И что в отражении стекла её глаза на миг блеснули неестественно глубоким холодным светом. Не как у человека. Как будто в них отражалось не окно и не ночь, а сама морская бездна. Северное море ответило глухим ударом о камень. Ещё одним. И ещё. Где-то далеко, за полосой тумана, послышался низкий протяжный звук, похожий одновременно на стон волн и на далёкий голос. Дом едва заметно вздрогнул. А Мирослава даже не моргнула. Словно уже слышала этот зов раньше. Словно понимала его. Словно он был обращён только к ней. И море продолжало говорить. Тихо. Терпеливо. Словно отсчитывая время до чего-то, что уже началось.