Сирин

Глава 158 Тишина Конец апреля наступил неожиданно спокойно. Слишком спокойно. После всех событий, расследований, песен, сообщения и ответа мир словно решил сделать вид, что ничего не произошло. И все согласились играть по этим правилам. В Сеуле жизнь продолжалась: концерты, записи, репетиции, съёмки, новые проекты. Расписания были настолько плотными, что иногда участники возвращались в общежитие глубоко ночью — уставшие, сонные, почти без сил. И именно поэтому постепенно разговоры о Сирин исчезли. Сначала на день. Потом на неделю. Потом ещё. Никто не поднимал тему. Даже Хан. Даже Феликс. Даже Чонин. Будто между ними существовало негласное соглашение: не трогать, не вспоминать, не искать. Однажды вечером Феликс случайно увидел папку на ноутбуке Бан Чана. Ту самую. С переводами, легендами и заметками. Он ничего не сказал. Только задержал взгляд на экране. Курсор неподвижно мигал рядом с названием папки. — Она всё ещё здесь? — тихо спросил он. Бан Чан, сидевший рядом, на секунду замер. Пальцы, до этого быстро стучавшие по клавиатуре, остановились. — Да. — Но ты её не открываешь. — Не открываю. Феликс посмотрел на него ещё несколько секунд. За окном гудел поздний город, а в комнате слышался только шум вентилятора ноутбука. — И не собираешься? Ответ последовал не сразу. Бан Чан провёл большим пальцем по краю корпуса, не поднимая взгляда. — Обещание есть обещание. Феликс лишь кивнул. Он заметил, как быстро после этого Бан Чан свернул окно и перевёл разговор на расписание следующей недели. Слишком быстро. Потому что папка действительно пылилась без изменений уже несколько недель. Бан Чан сдержал слово. Он больше не писал Мирославе. Не искал информацию. Не открывал старые статьи. Не возвращался к расследованию. Но удалить папку тоже не смог. Тем временем на северном берегу России море постепенно освобождалось от зимней суровости. Ветер всё ещё был холодным, но солнце появлялось чаще. Волны стали спокойнее. Дом возле моря жил своей жизнью. Анна работала. Рада занималась организацией концертов. Мирослава писала музыку. И всё чаще ловила себя на одной раздражающей мысли. Она проверяла телефон. Не постоянно. Не навязчиво. Но иногда. Телефон лежал экраном вниз рядом с ноутбуком, и всё же её взгляд время от времени цеплялся за него раньше, чем она успевала это заметить. Будто хотела убедиться, что новых сообщений нет. И это её злило. Потому что она прекрасно знала: Бан Чан не напишет. Он выполнит просьбу. И всё равно иногда взгляд сам опускался на экран. Пальцы касались корпуса, экран вспыхивал холодным светом. Пусто. Каждый раз пусто. Однажды Рада заметила это. — Опять проверяешь? Мирослава тут же заблокировала экран. Слишком резко. — Нет. — Конечно нет. — Рада. — Что? — Не начинай. Рада подняла руки в знак капитуляции. — Молчу. Помолчала секунду и всё же добавила: — Просто странно видеть, как тебя раздражает отсутствие сообщений. — Меня раздражает не отсутствие сообщений. — А что тогда? Мирослава нахмурилась. Она несколько секунд смотрела на потухший экран, в котором отражалось окно и полоска серого моря за ним. — То, что я вообще об этом думаю. На это Рада уже ничего не ответила. В один из вечеров Яромир пришёл к дому как обычно. Без предупреждения. С мокрыми от морского тумана волосами. Спокойный. Сдержанный. Опасно задумчивый. Анна встретила его на кухне. — Ты опять здесь. — Да. — И даже не собираешься делать вид, что оказался рядом случайно? — Нет. — Какая честность. — Решил попробовать что-то новое. Анна фыркнула. — Опасный эксперимент. На этот раз Яромир неожиданно усмехнулся. Совсем немного. — Потому что ты привыкла. — К чему именно? — К тому, что я прихожу. Анна открыла рот. — Это не считается ответом. — Другого у меня нет. Она закрыла рот. Потом нахмурилась. Потому что ответ оказался слишком точным. Но вместо того чтобы отвернуться, как обычно, она продолжила смотреть на него. Слишком долго. Яромир заметил это сразу. И тоже не отвёл взгляд. На кухне вдруг стало непривычно тихо. Слышно было только, как где-то в глубине дома скрипнула старая труба. — Это плохая привычка, — наконец сказала Анна. — Какая? — Появляться здесь. — Тогда почему ты каждый раз открываешь дверь? Вопрос прозвучал спокойно. Слишком спокойно. Анна почувствовала раздражение раньше, чем успела понять его причину. Потому что ответ у неё был. И ей совершенно не хотелось произносить его вслух. — Потому что ты всё равно войдёшь. — Возможно. — Видишь? — Но ты всё равно открываешь. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Будто спор уже давно шёл совсем не о дверях. Анна первой отвела взгляд. Потянулась за кружкой. Пальцы сжались на керамике чуть сильнее необходимого. — Самоуверенно. — Осторожно. — Что? — Не путай одно с другим. Она медленно подняла голову. Яромир стоял всё так же неподвижно, но в его голосе появилось что-то новое. Что-то слишком серьёзное для обычной перепалки. — Ты начинаешь слишком часто меня ждать. Анна замерла. Всего на мгновение. Но этого оказалось достаточно. Яромир заметил. Конечно заметил. И, кажется, тут же пожалел, что сказал это вслух. Потому что его взгляд на секунду потемнел. Словно он сам услышал в собственных словах больше, чем собирался. — Не льсти себе, — тихо сказала Анна. — Я и не пытаюсь. — Тогда зачем вообще это говорить? Ответ пришёл не сразу. За окном шумело море. Глухо. Тревожно. — Потому что некоторые вещи лучше замечать раньше. Анна нахмурилась ещё сильнее. — Это предупреждение? — Возможно. — Мне? — Нам обоим. На этот раз молчание затянулось. И Мирослава, наблюдавшая за ними со стороны, вдруг почувствовала неприятный холодок. Она слишком хорошо знала этот взгляд. Тот самый, который появляется у сиринов, когда они понимают, что подошли к опасной границе. И ещё не решили, отступить или сделать шаг вперёд. Из соседней комнаты Рада едва не подавилась чаем. — Я это сейчас действительно услышала? — Не вмешивайся, — сразу отозвалась Анна. Слишком быстро. Слишком резко. — Уже вмешалась. Мирослава только покачала головой. А сама впервые заметила, что Яромир смотрит на Анну совсем не так, как раньше. Взгляд задерживался чуть дольше необходимого. Словно он каждый раз забывал отвернуться вовремя. Словно пытался запомнить её лицо и одновременно запрещал себе это делать. И это тревожило его намного сильнее, чем он показывал. Потому что Анна была человеком. А сирины слишком хорошо знали, чем иногда заканчиваются чувства к людям. Не сказки. Не легенды. Память. Старая, болезненная память, которую их народ предпочитал не вспоминать. Привязанность делала уязвимыми. Заставляла выбирать. Заставляла нарушать правила. А иногда — терять гораздо больше, чем хотелось бы. Позже ночью Мирослава сидела на берегу. Смотрела на воду. На горизонт. На бесконечную линию между морем и небом. Сырой ветер путался в волосах, приносил запах соли и мокрых камней. Волны лениво перекатывались по берегу, оставляя на гальке тонкую пену. И пыталась убедить себя, что всё закончилось. Что тайна снова в безопасности. Что человек в далёком Сеуле вернулся к своей обычной жизни. Она подняла с земли плоский камень и с силой бросила его в воду. Камень исчез в темноте почти сразу. И какое-то время ей даже удавалось в это верить. Но глубоко внутри оставалось чувство. Не слабое. Наоборот. С каждым днём оно становилось отчётливее. Как далёкий гул перед штормом, который ещё не видно на горизонте, но уже невозможно не услышать. Будто что-то медленно приближалось. Неотвратимо. Терпеливо. И самое тревожное заключалось в том, что она не понимала, откуда ждать удара. История не закончилась. Она затаилась. И где-то за пределами её взгляда уже начинало происходить то, что очень скоро невозможно будет остановить.