Шарль 911
31 мая 2026 г., 21:15
Утро наступило нехотя, как будто само небо не желало, чтобы этот день начинался. За окном моросил мелкий, противный дождь — мерзкая морось, которая пробирается под одежду и остается там надолго. Серая пелена затянула небо до самого горизонта, и казалось, что даже фонари на улице горят тусклее обычного.
Оскар собирался на лекции молча, стараясь не шуметь. Он закинул рюкзак на плечо, натянул толстовку, завязал шнурки. Несколько раз бросал взгляд на Ландо, который лежал на кровати лицом в подушку, укутанный в одеяло, как в кокон.
— Ландо…
— Нет меня, — Норрис перевернулся на другой бок, лицом к стене, показательно демонстрируя, что не намерен сегодня выходить. — Я не хочу, чтобы на меня смотрели. Не могу сегодня, просто… Не могу.
Пиастри хотел сказать что-то ободряющее, подобрать слова, которые могли бы помочь. Но все фразы казались пустыми, дежурными. Все будет хорошо — не будет. Ничего страшного — страшно. Они забудут — не так быстро. Он просто кивнул, хотя Ландо не видел, и вышел, стараясь закрыть дверь как можно тише.
Ландо остался один.
Он лежал и смотрел в стену. Обои были грязно-бежевыми, с разводами там, где когда-то протекала труба. Он знал каждое пятно, каждую царапину — за несколько лет жизни здесь он успел изучить эту стену вдоль и поперек. Но сегодня она казалась ему чужой, как и вся комната, как и весь колледж.
Как и он сам.
Мысли ползали в голове, как тараканы, которых травили, но они все равно возвращались. Одна хуже другой. Арвид теперь знает. И не от него, из твиттера. Какой позор.
Весь колледж шепчется. Этот Норрис, он же на мальчиков смотрит.
Гей.
Голубой.
Пидор.
Глиномес.
Петух.
Сраный гомик.
Ландо перевернулся на спину, уставился в потолок. Там тоже были пятна — влажные разводы, которые появлялись после каждого дождя. Он считал их когда-то, в первую неделю, когда не мог заснуть. Двадцать три или двадцать четыре. Он уже забыл.
Наушники лежали рядом, но слушать музыку не хотелось, ничего не хотелось, даже дышать. Потому что каждое вздох напоминал, что он все еще здесь, все еще жив, и все это все еще происходит.
— Идиот, — сказал он себе в пустоту. — Сам виноват. Нахуй ты таким родился, Ландо? Нельзя было нормально, как все? Пошел ты нахуй, Ландо, со своими гейскими наклонностями… Увидимся, когда решишь этот вопрос.
Он закрыл глаза и провалился в дремоту — не сон, а какое-то липкое забытье, где мысли продолжали кружиться, но уже как будто со стороны. Ему снились все косые взгляды, которые он видел в течении жизни, а их было не мало. Снились насмешливые голоса, которые обзывали его. Сотни пальцев, что показывали на него, как на главную ошибку природы.
Парень проснулся от того, что кто-то громко и настойчиво постучал в дверь. Стук был ритмичным, почти музыкальным, но не по шифру — просто громким, как будто человек хотел разбудить не только Ландо, но и всех соседей.
— Съебитесь! — рявкнул Норрис.
— Не уйду, — за дверью раздался звонкий, бодрый голос Шарля. — Открывай, я с подкреплением.
— Каким еще подкреплением? — проворчал Ландо, не шевелясь.
— Откроешь — увидишь.
Норрис глубоко вздохнул, так, что легкие заныли. Чертов Шарль. Чертов театр. Чертова настойчивость, с которой этот человек не понимал слова «нет». Парень сел, провел рукой по спутанным кудрям, потер лицо.
— Иду, — бросил он.
Дверь открылась. На пороге стоял Леклер — взлохмаченный больше обычного, в старой рубашке с закатанными рукавами, которую он, кажется, не снимал уже несколько дней. Но глаза у него горели, а в руках он держал целый склад.
— Ты че, блять, ограбил реквизиторскую? — Ландо отошел в сторону, пропуская гостя, и закрыл дверь.
Шарль ввалился в комнату, как грузчик на разгрузке, и вывалил содержимое своих рук на свободную кровать Оскара. Предметы падали с глухими звуками. Книга, пластинка, какие-то тряпки, коробка.
— Это что за хуйня, Шарль? — Ландо уставился на разложенное добро.
— Вещественные доказательства, — торжественно объявил Леклер, плюхаясь на стул и закидывая ногу на ногу. — Доказательства того, что ты не один. И не первый, и точно не последний.
Он взял толстую книгу с портретом мужчины в костюме, с красивым лицом и грустными глазами. Ландо смотрел на все это, пытаясь подобрать такие слова, чтобы унять творческий порыв своего гостя.
— Оскар Уайльд, — Шарль погладил обложку почти с нежностью. — Писатель, поэт, эстет. Самый остроумный человек своего времени. Был осужден за «грубую непристойность» — так тогда называли отношения между мужчинами.
Леклер раскрыл том, вглядываясь в текст с таким видом, будто там открывалась истина мироздания.
— Судьба не шлет нам вестников — для этого она достаточно мудра или достаточно жестока, — с грустью процитировал Шарль, закрывая том. — Оскар… не наш Оскар, а этот… просидел два года в тюрьме, вышел разоренным и больным. Умер в Париже в нищете, — он поднял книгу повыше. — Но знаешь, что он написал? Будь собой — остальные роли уже заняты. Представляешь? Это в девятнадцатом веке. Когда за такие слова могли и убить.
Ландо медленно сел на свою кровать, понимая, что он докатился до самого дна, раз спасать его пришел человек, который живет в коморке под сценой. Сраный Гарри Поттер и узник гомофобии.
Заметив отсутствие энтузиазма на лице Норриса, Шарль достал из-за спины следующую вещь. Остроконечная шляпа из серой шерсти. Парень натянул ее себе на голову, вставая с кровати, раскинув руки в стороны.
— Депрессия, ты не пройдешь! — воскликнул Леклер. — Ты видел «Властелина колец»? Ну конечно видел. Гендельфа сыграл Иэн Маккеллен — великий актер, между прочим! И гей.
— Шарль, ты похож на чучело, — вздохнул Норрис.
— Один из величайших современных шекспировских актеров, — продолжил тот, как ни в чем не бывало. — Он десятилетиями блистал на сценах Королевской шекспировской компании и Национального театра. Сэр Иэн Маккеллен совершил каминг-аут в 1988 году во время интервью на радиостанции BBC. А до этого признания он восемнадцать лет состоял в отношениях тайно. Представляешь?
— Не особо, — Ландо покачал головой, но не смог сдержать легкую усмешку, что появилась на лице от кривляний театрала. — Ты это все к чему?
— Показываю тебе великих творцов, что не боялись признавать себя.
— Мне это не нужно…
— Стоп! Это тебе понравится, — он взял с кровати розовые очки-сердечки со стразами на оправе, надел их на себя, начиная пританцовывать.
— Серьезно? — Ландо прыснул смешком. — Элтон Джон?
— Сэр Элтон Геркулес Джон, между прочим, — Леклер приспустил очки на переносицу, подмигнув парню. — Который до сих пор собирает стадионы, носит нелепые костюмы и играет на рояле лучше, чем кто-либо. Он тоже гей. И знаешь, что он сказал, когда его спросили, не боится ли он? «Я не боюсь. Я боюсь только одного — что мои песни перестанут приносить радость».
Шарль встал со стула, подошел к свободному месту в центре комнаты и начал двигаться — неуклюже, наигранно, но с какой-то заразительной энергией. Он стал изображать игру на пианино.
— О, нет, нет, нет, я — космонавт, — пропел он фальшиво, но с душой, раскачиваясь в такт. — Космонавт, сжигающий свой запал в одиночестве... Подпевай!
Ландо не выдержал и засмеялся. Он забыл про ненависть к себе, про дурацкий пост Джокера, про то, что еще несколько минут назад хотел заснуть и не проснуться.
— А там что? — Норрис кивнул в сторону потрепанной обложки виниловой пластинки.
— Смотри, — Шарль протянул ему пластинку. — Петр Чайковский. Не буду врать, что он точно был геем — историки спорят до сих пор — но все знают. Его музыка… Это… такая тоска, такая любовь, такие страдания, которые не выдумать, если ты не чувствовал их сам. Слушал?
— Ну… Не особо.
— Оставь себе, послушаешь как-нибудь, — Леклер наконец-то снова сел, достал телефон начиная что-то там искать. — Сейчас.
Из динамиков хрипло донеслась мелодия, от которой у Норриса прошлись мурашки по спине. Это было слишком знакомо, чтобы не понять с первых секунд.
— Смотри на него, — Шарль вытащил из коробки постер с Фредди Меркьюри, тот стоял в своей легендарной позе, в белых штанах, ярко желтой куртке с поднятой вверх рукой. — Фредди. Тоже гей. Ты знаешь, что он говорил? «Я буду тем, кем я хочу быть. Я не буду жить по чужим правилам». Он пел о любви, свободе, о том, что каждый имеет право на счастье. Даже когда болел, когда уже не мог ходить, он продолжал записывать музыку.
— Он умер от СПИДа, — вздохнул Ландо, проведя кончиками пальцев по плакату.
— Да, — кивнул Леклер. — Но не от стыда же! Он не прятался, хотя его травил весь мир, высмеивали его, потому что он был другим. Но это не помешало ему быть гением, понимаешь? Слышишь эту музыку?
Они замолчали, вслушиваясь в песню, что играла с телефона Шарля. Ландо уставился себе под ноги, покачиваясь в такт, медленно проговаривая знакомые строчки. Снова захотелось плакать, но уже не от злости или обиды, а потому что кто-то пришел его поддержать. И не просто сказать, что все будет хорошо, а нашел правильные слова.
— Это тоже тебе, повесь и смотри, — Шарль всунул постер в руки парня. — Я к чему все это, Ландо… Ты не первый, кому стыдно. И не последний. Ты это просто ты. Может быть, не такой, каким бы тебя хотели видеть, но это не твоя проблема. Людям всегда проще осуждать то, что они не понимают. Но ты посмотри на этих ребят… Уайльд, Маккеллен, Джон, Чайковский, Меркьюри — они все были разными. Кто-то яркий, кто-то тихий, кто-то умер в нищете, кто-то умер в славе. Но их объединяет одно, они не перестали быть собой, даже когда это было опасно, даже когда их ненавидели. Достойная компания?
— Более чем, — Норрис поднял глаза на Леклера, и голос его дрогнул.
— Они создавали необычные вещи… Наверное, потому что сами были необычными, — Шарль пожал плечами. — И ты, Ландо, тоже необычный. Не только потому, что ты гей, а просто сам по себе. Это лишь часть тебя — неотъемлемая и важная — но только часть. Ты же пишешь музыку? У тебя нет никакого шаблона, ты ищешь что-то, экспериментируешь, ошибаешься, но находишь выход. Так почему с жизнью должно быть иначе?
Ландо пожал плечами, расчесав пальцами кудряшки. Пустота внутри больше не ощущалась так ярко, только неприятные отголоски где-то на фоне. А теперь Норрис чувствовал себя… снова собой.
— Не гасни, Ландо, — Шарль поднялся и положил на плечо Ландо ладонь, крепко, по-отечески. — Сияй. Сияй так ярко, как только сможешь, потому что срок наш недолгий.
— Я…
— Не надо, — Леклер покачал головой, сжав плечо парня. — Скажи спасибо себе за то, что ты такой, какой ты есть, и не боишься этого.
— Спасибо, Ландо.
— Молодец, — тихо рассмеялся Шарль, начиная собирать свой реквизит. — И еще… Заходи сегодня в драмкружок. Если захочешь поднимешься на сцену, а если нет, то можешь просто посидеть в зале. Или помочь с декорациями. Там никто не будет задавать вопросов или травить тебя — я обещаю.
— Сегодня? — Норрис поднял глаза.
— Сегодня.
Ландо остался один. Постоял, посмотрел на постер Фредди, который теперь лежал на столе рядом с пластинкой. Глаза певца смотрели с вызовом, но без осуждения. Ландо подошел к своему диджейскому пульту, провел пальцами по кнопкам. Потом включил колонки, нашел в плейлисте «Somebody To Love» и поставил на повтор.
Музыка заполнила комнату, вытесняя тишину. Он сел на кровать, закрыл глаза и слушал. И где-то на середине песни понял, что улыбается.
