Встанет красный паяц на юру...

Нежданных происшествий длинный ряд

Мы развернём пред вами в пёстрой смене.

Вас чудеса сегодня поразят,

Каких никто не видывал на сцене.

Карло Гоцци, «Любовь к трём апельсинам»      

      Дорога казалась бесконечной, как и сама их не-жизнь.       Четверик тёмно-гнедых, в наступающей ночи чудившихся почти чёрными, лошадей монотонно катил внушительного размера фургон по дороге в Грейвенделл. Золочёные буквы на его боку гласили: «Театр кукол КараБана БанПиДи», а внутри пахло сушёными травами, табаком и совсем немного — пудрой и вином.       Чимин — Арлекин, о чём сообщала надпись на его деревянной коробке и соответствующие роли неснимаемый костюм и несмываемый грим, — сидел на полу, подогнув под себя длинные ноги в цветастом трико. Руки привычно и быстро полировали медные детали реквизита, а глаза то и дело возвращались к фигуре в белом балахоне — сегодня была очередь Пьеро прислуживать хозяину, и тот аккуратно раскладывал на серебряном подносе спелый инжир и персики вокруг графина с вином.       — Живее, чего ты там застрял?! — раздался недовольный окрик из-за тяжёлой парчовой занавеси, делившей внутренности фургона на две части.       Словно два мира: в одном — ряды деревянных вертикальных ящиков, в которых, будто в гробах, покоились куклы, погружённые в забытьё, горы реквизита да крошечный кухонный уголок; в другой — роскошные «покои» КараБана.       Лицо Чимина прорезали вертикальные морщины, как у человека, путешествующего по ненавистной стране, которую не удаётся полностью забыть. Или наоборот — не удаётся полностью вспомнить?       Арлекин был куклой, такой же, как дюжина других, запертых в обитых чёрным бархатом гробах. Но с некоторых пор он снова начал чувствовать. Вспоминать. Думать.       Ему всё ещё казалось, что кто-то другой забрался к нему в голову и думает за него, что чьи-то воспоминания переплетаются с его собственными и он не может отличить предметы от тех вещей, людей и лиц, которых когда-то знал. И он правда пробовал отсечь чувства. Ну зачем ему такое — волнение в крови, сумбур в голове? Но за всем этим в потёмках не принадлежащей ему души расцветало что-то маленькое, хрупкое, тревожное, но такое манящее. Оно было каким-то образом связано с Пьеро — и Чимин откуда-то знал, что его зовут Юнги.       Юнги, в вечно натянутом едва ли не до угольно-чёрных бровей остроконечном колпаке, скрывающем волосы, с плотно сжатыми губами, запертый в своей меланхолии…       — Хочешь отведать моей плётки?! — со злостью громыхнуло снова.       Едва заметно вздрогнув, Юнги подхватил поднос и, бросив на Чимина короткий взгляд, мелкими шагами двинулся в сторону хозяйской половины.       Чимин вздохнул: ему хотелось бы заговорить. Подойти, коснуться тонких пальцев, спросить, не замёрз ли. Но правила театра были суровы: куклы не разговаривают без приказа. Куклы ждут своего выхода.       Занавесь колыхнулась, скрыв белую фигуру Пьеро, и Чимин остался один на кукольной половине.

***

      — Говорю тебе, Грейвенделл — золотая жила! Они выстроятся в очередь, чтобы отдать свои денежки за наше представление, — КараБан уставился мутным взглядом на своего единственного помощника Доремифа.       Тот был нанят на днях, впопыхах, когда предыдущий администратор смылся после выступления, прихватив большую часть выручки, пока КараБан и его плётка проводили воспитательную беседу с недостаточно постаравшимися в тот вечер Коломбиной и Арлекином.       Доремиф, тощий тип неопределённого возраста, с сальными волосами и бегающими глазками, обладал всем очарованием дохлой крысы, но КараБану нужен был человек на побегушках. В конце концов, никаких контрактов они не подписывали. А даже если бы и подписали, это не помешало бы БанПиДи вышвырнуть недоумка и найти на его место другого.       Прямо сейчас КараБан, развалившись в кресле, улыбался; и не то чтобы он отличался весёлым нравом. Вовсе нет. Скорее наоборот: дело шло к старости, а будущего оставалось всё меньше и меньше. Просто в обычном состоянии его лицо выглядело так, будто он улыбается; сказывалась привычка изображать добродушного кукольника, и плюс к этому в нём плескалась добрая часть трёх уже распитых бутылок.       Юнги бесшумно приблизился к низкому столику, поставил поднос и принялся разливать вино по кубкам.       — Хозяин, вы гений, — подобострастно загундосил Доремиф. — Но как вам удаётся справляться со всей этой оравой самому? Ни капризов, ни побегов. Они же как шёлковые?       То ли от такой неприкрытой лести, то ли от количества алкоголя, а может и оттого, что ему просто хотелось поговорить, но язык КараБана развязался.       Он шумно хохотнул, оголяя желтоватые зубы, и ляснул ладонью по столу так, что инжир вздрогнул на подносе.       — Гениально? Ха! Это магия, дурак! Чистая магия, — КараБан пьяно икнул. — Довелось мне служить у одного старика… Старик… Считал себя великим кукольником! А сам жался над каждой монетой!       Он сделал жадный глоток; вино потекло по подбородку, пачкая воротник. Юнги застыл в тени кресла, превратившись в белое изваяние, хотя про него и так вроде забыли.              — И что старик? — осторожно подтолкнул Доремиф.       — А то! Отбыл на тот свет, — оскалился КараБан, и в его глазах промелькнула жестокая гордость. — Я, правда, ему немного помог, а его добро забрал себе. Только сдаётся мне, этот прохвост не всё мне рассказал, — он снова икнул. — Был у него волшебный шар, хрустальный, да. Я знаю, как с ним управляться: сотворить сцену для шоу, управлять куклами, заставить лошадей гнать без устали… Но проклятый старик явно знал что-то ещё! Нутром чую, шар способен на большее! Он может дать безграничную власть, а не просто бродячий балаган! — он тяжело вздохнул и недобро уставился на помощника. — Эх, может быть, если бы ты научился сам творить маленькие чудеса, то обнаружил бы, что в действительности власть над жизнью и смертью других отнимает больше, чем даёт. Но отказаться от неё чудовищно сложно, даже и невозможно.       — Что вы, господин, я человек маленький, — гротескно смутился Доремиф. — Мне такого не постичь!       — Ай, — КараБан махнул рукой, — ничего сложного! Люди… Одни светятся, будто у них внутри колония светлячков. А внутри других только мрак да огарок свечи. Вот они, из последних, и становятся куклами. Как большие печальные матрёшки, из которых вынули внутренний мир. Пообещай одинокому, бедному, никому не нужному человеку суррогат счастья — восторг толпы, аплодисменты, огни сцены… Прошепчи ему в тёмном переулке: «Ты больше никогда не будешь страдать. Только выйди на мою сцену. Один раз». Они делают шаг вперёд к фургону и к тому, что находится в нём…       — И что происходит? — Доремиф нетерпеливо заёрзал на своём табурете.       — Чернильные завитки расходятся по венам, вбаюкивая их в ужасающе-прекрасный мир бесконечных кошмаров, — продекламировал КараБан и расхохотался. — Шучу! Они просто отдают мне свои имена, свою волю и душу. На сцене им кажется, что они живы. Но как только кулисы закрываются, иллюзия рассыпается в пыль — и они отправляются в свои коробки, где нет ни света, ни времени, ни снов. Лишь ожидание.       — Вы как Бог-творец! — с воодушевлением воскликнул администратор.       — Я смотрю на процесс создания сугубо по-деловому, — помотал головой кукольник. — Когда кукла после обращения начинает впервые двигаться — качается из стороны в сторону, неуверенно, пытаясь что-то бормотать, сжимает пальцы, как бы цепляясь за грёзы небытия, словно не желая принимать жизнь, так внезапно дарованную… Я не испытываю никакого трепета. Чисто деловой интерес — какую роль я заставлю её играть?       Доремиф восторженно цокнул языком.       — Невероятно. Значит, они заперты в этом теле навсегда? И заклятие никак нельзя снять?       КараБан громко фыркнул, и в его голосе проскользнули презрительные нотки.       — Снять? Ха! Есть один способ… Заклятие падёт, если одна кукла… искренне полюбит другую. Так говорил старик, и что-то там ещё добавлял, про прикосновения и полнолуние, не помню… Но это чушь! Невозможная глупость. Откуда у кукол время на любовь? Они либо заперты в своих тёмных коробках, либо пляшут и поют на сцене, выжимая из себя последние силы. У них нет души, только невидимые нити, которыми управляю я. Так что моя коллекция в полной безопасности.       — Любовь, как вор, приходит и уходит, а ты остаёшься ни с чем и ждёшь её новый приход, чтобы вновь отдать то, что насобирал за время её отсутствия. Никакая ловушка не сравнится с капканом любви, — Доремиф скорчил гримасу, отчего лицо его стало похожим на вяленый помидор.       Кукольник громоподобно расхохотался, похрюкивая и брызгая слюной.       — Вижу, ты знаешь в этом толк! Любовь, скажу я тебе, как и время — старый лысый обманщик. Но у моих кукол нет будущего. А без будущего нет стремлений, желаний, гордости, в конце концов, тоже нет. Понимаешь? Разве может букашка, попавшая в янтарную западню, ею гордиться?       Он грохнул пустым кубком о стол и приказал:       — Наливай ещё!       Пьеро вышел из тени и потянулся бледной рукой к графину.       — Ты подслушивал, мерзавец?! — увидев куклу, взревел КараБан, багровея лицом и хватаясь за свою излюбленную плётку. — Я отучу тебя совать нос в чужие дела!       Он подскочил, с невероятной для пьяного грузного человека прытью, и замахнулся. Юнги — тихий, покорный, безмолвный Пьеро — стоял, не шевелясь, с распахнутыми глазами, и казалось, что нарисованная чёрная слеза на его щеке глянцевито поблёскивает.       Плётка с жутким свистом рассекла воздух и опустилась… на спину выскочившему как чёрт из табакерки Арлекину.       Чимин, закрывший Юнги своим телом, уткнулся носом в чужое острое плечо и только глухо охнул, когда тонкая ткань костюма Арлекина лопнула и кожу обожгло ядовитой болью. По спине потекло тёплое и липкое, но он лишь крепче сжал зубы, судорожно вцепившись пальцами в складки белого жабо Пьеро.       — Ах ты, шут гороховый! — выплюнул КараБан, тяжело дыша. На мгновение в его глазах промелькнуло удивление кукольной дерзости. — Защитничек нашёлся, мало я тебя учил, — он засопел, но бить снова не стал. Вместо этого заговорил спокойно, почти ласково: — Я с тобой разберусь после завтрашнего представления. Уж поверь, под конец останется только боль. Сияющая спираль боли, которая будет раскручиваться и раскручиваться, устремляясь ввысь, пока не растянется в совсем тонкую ниточку. Утончённая, запредельная боль. Она поглотит всего тебя. Познать эту боль — значит утратить себя окончательно и бесповоротно, самому сделаться болью, умереть, унесённым мучением, пока её высокая песнь звучит у тебя в ушах за всеми пределами.       Угроза, исходившая от его слов, походила на дым, который невозможно потрогать, но который заполняет лёгкие и вызывает головокружение. Дым из того места, откуда родом мертвецы…       Доремиф подскочил сзади, грубо хватая Чимина за плечи и оттаскивая его от Юнги. Чимин с трудом сдержал крик — потревоженная рана на спине отозвалась новой вспышкой боли. Его бесцеремонно швырнули в узкий ящик, а в следующую секунду перед лицом с грохотом захлопнулась деревянная дверь и щёлкнул замок.       Чимин не слышал, как запирали Юнги: он уже плавал в своём тёмном безвременье, и мысли больше не бились в его голове, словно маленькие, реющие на ветру флаги.

***

      Фургон продолжал свой путь ещё несколько часов, пока наконец не остановился на главной площади спящего Грейвенделла.       На небе царила огромная, почти полная луна в окружении тысяч звёзд-придворных. Часы на городской ратуше пробили трижды, и стрелки на её циферблате в белёсом свечении походили на длинные пальцы мертвеца.       КараБан БанПиДи, пошатываясь, вышел из фургона, поднял высоко над головой хрустальный шар, отозвавшийся фиолетовым светом на лунное сияние, и прошептал заклинание на диком лающем языке.       Ни один звук не нарушил покой пустынной площади. Земля не вздрогнула, но из-под брусчатки бесшумными чёрными тенями выросли деревянные подмостки. Сами собой взлетели тяжёлые балки, натянулись прочные тросы, и огромный, кроваво-красный занавес взмыл, казалось, под самое небо. Приглушённым светом загорелись огни рампы, мигнули несколько раз и погасли — до вечера.       Магический театр КараБана БанПиДи был готов к новому аншлагу.