Встанет красный паяц на юру...

Великие, не виданные светом

Мы представлять комедии начнём.

Где, как, когда мы их нашли — об этом

Не спрашивайте, да и что вам в том!

Карло Гоцци, «Любовь к трём апельсинам»

             Все они лежали в своих ящиках — немые, недвижимые болванки, оравнодушенные, пребывающие в ожидании начала представления, вечного представления; предназначенные к жизни лишь тогда, когда пожелает их создатель.       Меньшинство низших существ — не смеющих вякнуть лишний раз, громко заговорить, запуганных ничтожеств, пылинок под ногами КараБана…       Щёлкнул замок, тяжёлая крышка со скрипом отворилась, и Чимин распахнул глаза. Тело, мгновение назад бывшее лишь застывшим куском не-живой плоти в цветастом трико, рвано дёрнулось вперёд.       След поцелуя карабановской плётки тут же напомнил о себе пекучей болью.       И по всему выходило, что Чимин опасно, непозволительно сильно становился похож… на человека.       Стоявший в проходе между ящиками, большинство из которых уже были пусты, Доремиф швырнул под ноги Арлекину охапку яркой ткани:       — Живее, шут! Натягивай колет и колпак, хозяин уже на сцене!       Шут.       В голове загудело облако бормочущих мыслей, и Чимин никак не мог понять, а какой же он на самом деле: то ли весёлый, то ли злобный, то ли разбойник, то ли освободитель? Смелый трикстер, путающий чужие карты и готовый смеяться в лицо опасности, сейчас застрявший в теле раненой марионетки?       — Трикстер, — проговорил он еле слышно. И после паузы повторил с тяжёлой безадресной тоской: — Трикстер…       — Хватит бормотать! — Доремиф отвесил Арлекину оплеуху и сердито цыкнул. — Чего сонный такой, не вижу мимики?!       Чимин, разминая ноги, вышел на дощатый помост. Занавес был опущен, отсекая мир — тюрьму — театра от занимающегося своими делами Гривенделла: там, за плотной бархатной стеной, люди пекли хлеб, торговали в лавках, стирали бельё и… жили. Любили и ненавидели, ссорились и мирились. Матери качали засыпающих младенцев, а старики грели кости на солнышке, вспоминая молодость. У этих людей было прошлое, которое принадлежало только им, и какое-никакое будущее; они выбирали, с кем говорить, кому улыбаться и когда ложиться спать. Они владели собственными именами и лицами. Куклам же по другую сторону занавеса достались лишь чужие тексты, нарисованные улыбки и невидимые глазу нити кукловода.       КараБан сидел в глубине сцены, развалившись на своём неизменном кресле, как на троне. Красные глаза и недовольная гримаса несли похмельную печать, и он крутил в руках слабо пульсирующий фиолетовым шар, словно тот помогал справиться с болеющим нутром.       Чимин покрутил головой, выискивая взглядом белую фигуру.       Высокая худенькая Коломбина, Жиль-солдафон в жёлтом жилете, Полишинель с седыми волосами и красным лицом…       Заиграла музыка, полилась со всех сторон бравурным маршем. Первые такты вступления всегда действовали на кукол, как дудка заклинателя змей — на кобру. И в точности как кобра под дудкой, они начинали раскачиваться под мелодию, сперва медленно, потом — всё быстрее, пока вся дюжина не принималась отплясывать на потеху публике лихую и ужасающе весёлую джигу.       Юнги стоял у самого края первого ряда, и Чимин смотрел, смотрел, через чужие танцующие спины, пытаясь взглядом обласкать, оберечь белые хрупкие плечи. А уж как красиво и яростно танцевал сам Арлекин, загляденье! Гибкий, как угорь, и ноги такие звонкие, переборчивые; вроде кукла, по природе беззащитная, в единоличной власти кукольника, и только от того зависит — будет ли она дышать, жить, и всё ж таки КараБан, глядя на пляшущего шута, вдруг удивлённо осознал, что лёгкий мальчик не так уж лёгок. Что внутри пустой души может хорониться спрессованная тяжёлая сердцевина, никому не подотчётная.       Внезапно слаженный рисунок джиги сломался. Грузный Чумной доктор запутался в своём длинном плаще, толкнул нежную хрупкую Офелию-утопленницу, и оба с негромким стуком повалились навзничь, едва не утянув за собой Клоуна-мима. Тот недоумённо застыл на месте, уставившись глазами-крестиками прямо перед собой, тогда как остальные куклы задёргались рвано и нелепо, словно запутавшиеся в паутине мухи.       КараБан поморщился, как от зубной боли. Вспышка раздражения мгновенно вытеснила тревожные и странные мысли об Арлекине. Кукольник злобно тряхнул фиолетовым шаром, восстанавливая правильную геометрию танца.       — Тьфу, безмозглые! — прорычал он, потирая висок левой рукой. — Становитесь заново!       Он шумно выдохнул, списывая минутное наваждение на дурноту после ночных возлияний. Какая ещё «тяжёлая сердцевина» может быть в этом карнавале масок, если они даже в собственных конечностях путаются?! Глупость! Похмельный бред. Шар держит их крепко, и никуда эта разношёрстная орава от него не денется.       КараБан откинулся на спинку кресла, устало прикрыв глаза, пока музыка продолжала безжалостно гнать марионеток по кругу.       Вскоре весёлый марш смолк, сменившись разрозненными звуками настройки инструментов. Кукловод лениво взмахнул рукой, позволяя марионеткам разойтись по углам сцены для отработки сольных номеров.       Сияя фальшивой улыбкой, Арлекин пустился в серию безумных кульбитов: колесо, фляк, высокий прыжок, — бубенцы на его колпаке заливались трелью — с каждым новым кувырком продвигаясь всё ближе к тому краю, где стоял Юнги.       Пьеро выглядел абсолютно безучастным к чужим трюкам, целиком сосредоточенным на своей тоскливой пантомиме: медленно поднимал хрупкие фарфоровые руки к невидимому небу, словно умоляя о капле тепла, его пальцы судорожно тянулись вверх, а затем плечи бессильно опускались, и с тяжёлым вздохом руки падали вдоль тела безвольными плетьми. В тюрьме чужой воли персональной камерой Пьеро была меланхолия…       Сделав головокружительное сальто, Арлекин приземлился на колени у самых ног Пьеро, картинно раскинув руки в шутовском приветствии для несуществующей публики.       — Юнги, — тихим, едва слышным шёпотом соскользнуло с губ паяца.       Пьеро, не повернув головы, так же тихо ответил:       — Нас могут увидеть.       Юнги поднёс пустые руки к лицу — и в них будто материализовался невидимый платок. Он сжимал его, разглаживал, подносил к губам, а плечи вздрагивали так, словно он плакал. Сделал шаг вперёд, пальцы сомкнулись в воздухе; он отдёрнул руку, как от огня, и прижал её к груди, туда, где под белым балахоном не должно было биться сердце.       Пьеро показывал не пантомиму — это была мольба.       И когда Юнги упал на колени — эффектно, как того требовал номер, — Чимин, ни на миг не задумавшись, протянул руку и повторил его жест — но вместо того чтобы отдёрнуть пальцы, задержал раскрытую ладонь перед грудью. Не было произнесено слов, но читалось ясно — «сюда ты можешь вложить свою».       — Ужасная шутка, — прошелестел Пьеро, поднимаясь на ноги и с опаской покосившись на задремавшего в своём кресле КараБана.       Чимину никак не удавалось поймать чужой взгляд, зато он заметил, как уголки губ Юнги самую малость, едва-едва, но дрогнули и приподнялись в улыбке такой крошечной и слабой, что могла сойти за мираж. И всё-таки…       — Ты улыбнулся, — Чимин изо всех сил сдерживал ликование. — Я видел.       Пьеро снова потянулся фарфоровыми руками к несуществующему небу, но в этот раз Арлекин получил свою награду — глаза, живые карие глаза, полные отчаянно-пронзительной нежности и неприкрытого страха, смотрели прямо на него, и в этом мимолётном изломе пантомимы Арлекин понял: его чувства не безответны. Пьеро тоже помнит.       — Глупый Чимин, зачем подставился под плётку? — почти беззвучно прошептал Юнги.       Арлекин уселся на шпагат, растянул рот в улыбке и вскинул победно руки.       — Я бы сделал это снова, — ответил, чуть шевеля губами и шутливо кланяясь в сторону занавеса. — Ради тебя луну с неба достану, только улыбнись.       — Мне не нужна луна. Просто будь рядом, — Юнги улыбнулся, правда, улыбнулся, и Чимина вдруг ударило под дых осознанием, что только ради него существует мир, потому что он, Юнги, есть, и Арлекин подумал ещё: Господи Боже, у меня так мало всего было в жизни, пожалуйста, не забирай его от меня. Пожалуйста…       Тайная, обречённая любовь плескалась во взгляде паяца, грозясь перелиться через край: край, ступи они за который, — КараБан непременно уничтожит их.       Сердце Чимина сделало яростный кульбит. Он хотел протянуть руку, сжать эти тонкие пальцы прямо сейчас, наплевав на хозяина, на шар, на весь мир… Теперь, когда Чимин знал, что Юнги заперт внутри этого кошмара точно так же, как и он сам, и оба они блуждают впотьмах, желание сделалось почти непреодолимым.       Однако, сделав глубокий вдох, Арлекин нацепил на лицо привычную ухмылку, подскочил на ногах-пружинках и пошёл вперёд, намеренно ломая изящную пластику и превращая движения в шутовские, прыгучие па. Сделав лёгкое колесо, а затем эффектное сальто назад, он приземлился на доски в паре шагов от Юнги.       — Эй, Пьеро! Чего приуныл? Гляди, какую штуку умею! — громко, дурашливо крикнул Чимин и принялся кривляться: картинно запутался в собственных ногах, завертелся волчком, состроил уморительную гримасу и, подмигнув, изящно поклонился, коснувшись кончиками пальцев носка своего цветастого башмака.       Они встретились в пёстрой и шумной толпе артистов, которые съехались в столицу со всех уголков страны на Большой королевский фестиваль в честь рождения принцессы.       Их потянуло друг к другу мгновенно и неодолимо, и все три дня они везде были вместе. Шептались, хихикали, выступали на многочисленных подмостках — и безудержно мечтали, как получат патенты, станут настоящими актёрами и будут ангажированы в Большом городском театре.       Ночами, в тени шатров, были касания украдкой и поцелуи, много поцелуев — несмелых, трепетных, а сентябрьский воздух благоухал поздними яблоками, сладкими, с лёгкой кислинкой…       Места в королевской труппе достались тем, кто мог за них заплатить. Праздник закончился. Стража безжалостно вышвырнула парочку нищих актёришек за городские ворота.       Без гроша в кармане, промокнув до нитки под холодным дождём и тщетно пытаясь согреть друг друга, они брели по раскисшему тракту, когда из серой пелены вынырнул добротный фургон с золочёными буквами на боку. И вышедший из него добряк широко улыбнулся им, гостеприимно приглашая согреться и отведать вкуснейшего жаркого: «Вы больше никогда не будете страдать. Только выйдите на мою сцену»…

***

      По зелёному полю фартука сцены пузырились бокастые красные яблоки, будто минуту назад снятые с дерева бережной рукой.       Люди стекались на площадь: в лучших нарядах, с детьми на плечах, с туго набитыми кошельками, они спешили занять места получше на представлении знаменитого театра КараБана БанПиДи. Толпа живым морем гудела от восторга, предвкушая выступление волшебных кукол мастера.       Тот восседал справа от закрытой занавесом сцены на специальном помосте за панелью из тёмного дуба со множеством рычажков, заслонок и маленьких штырьков только ему известного назначения. Нынче вечером он был одет в янтарное с голубым — за спиной у него колыхалась накидка, костюм украшали серебряные эполеты и множество пуговиц, а каждый из чёрных высоких сапог стягивали по четыре пряжки. Его несколько излишняя полнота скрадывалась несомненной внушительностью и изысканностью, заставляющей воспринимать лишние фунты как достоинство. Словно это был избыток силы или ума. А возможно, просто магия шара…       Кукольник провёл рукой по верхнему ряду рычагов и пробормотал:       — Да будет свет!       С тихим шипением вспыхнули газовые рожки рампы. Позади каждого послушно повернулись вогнутые металлические диски-отражатели, мгновенно поймали рассеянный свет, сжали его и швырнули на подмостки концентрированными, ослепительно яркими колдовскими лучами. Толпа на площади восторженно ахнула и смолкла, как по мановению руки.       — Да будет жизнь! — добавил КараБан, и малиновый занавес раздвинулся.       Куклы весело выбежали вперёд, приветствуя взревевшую в экстазе публику. Представление началось.       КараБан подвинул панель управления к себе поближе, окинул быстрым взглядом все эти маленькие штучки, которые, по разумению простолюдинов, управляли сценой и декорациями, бережно погладил лежащий у него на коленях шар и откинулся на сиденье, приготовившись смотреть шоу.       Куклы скрылись за кулисами, и в самом центре сцены, в кругу света остался стоять Арлекин, главная звезда представления: голова гордо вскинута, одна рука простёрта в приветствии, другая — залихватски упёрлась в бок.       Тысячи жителей Грейвенделла, околдованные зрелищем, кричали, аплодировали, топали ногами и свистели, когда цветастая фигура паяца взмыла над помостом, крутя безумные сальто и заигрывая с первыми рядами.       Арлекин кривлялся для малышни, подмигивал почтенным матронам и солидным лавочникам, балансировал на краешке сцены и выделывал невероятные кульбиты, заставляя зрителей то замирать от страха, то взрываться хохотом.       Его, конечно, сменяли другие куклы: Офелия-утопленница кружилась в гипнотизирующем водном танце, едва касаясь сцены носочками голубых туфелек, чернокожий Мумба-Юмба в невероятно смешной травяной юбке завывал непонятными заморскими словами и тряс многочисленными браслетами, а особенный успех имел Самурай. С оскаленным лицом тот скакал по подмосткам, размахивая кривым мечом в дикой пляске, а напоследок делал себе харакири, растерянно глядя, как из живота — накладного, разумеется — выскакивают разноцветные стеклянные шарики, которые с криками «банзай!» немедленно бросалась подбирать публика.       И неизменно между номерами на сцену снова и снова выскакивал Арлекин, сшивая пёстрые лоскуты соло в единое шумное целое.       А потом огни рампы потускнели, приглушённый лунно-синий свет заполнил пространство, и печальный Пьеро появился на сцене с мандолиной в руках.       Он сел на деревянную скамейку в центре авансцены, и откуда-то сверху, плавно кружась, посыпались бело-розовые яблоневые лепестки, ложась на его длинные рукава, высокий колпак и острые колени.       Вздох восхищения пронёсся над площадью, а когда тонкие пальцы коснулись струн и над городом поплыла баллада, хрустально-тоскливая, звенящая, многие в толпе принялись утирать слёзы, до того трогал души голос Пьеро.       Нежное лицо под слоем белил, плавные жесты, изящество в каждом движении и завораживающие тёмно-карие глаза — за счёт игры света при скупых поворотах головы. Номер был бесспорно хорош: лёгкая дымка осыпающихся лепестков, волшебная акварельная синева, проникновенный голос. Только вот слова…       КараБан почувствовал себя так, словно нырнул в полосу холодного тумана ярости, да так и поплыл в нём, болтаясь, как пьяный: Пьеро пел другую песню, свою, которую БанПиДи никогда не слышал.

Что скрывает твоя маска?

Кто испортил твою сказку?

Расскажи мне понемногу,

Поздняя ль твоя дорога,

И какие карты биты,

Выигрыш чей и с кем вы квиты?

Расскажи мне, не тая,

Где души твоей края?

Кто причина маскарада?

Ад любовь твоя? Награда?

Маски прочь! Я не обижу.

Одинок ты, я ведь вижу.

      — Мерзкая кукла! — прошипел КараБан, сжимая фиолетовый шар до боли в кистях. Посмели бунтовать?! Ничего, вот они у него попляшут!       Неожиданно кукольник ухмыльнулся и покачал головой:       — Не стоит откладывать в долгий ящик. Что за прелестный каламбурчик! — он щёлкнул пальцами и указал немедля подскочившему Доремифу на прислонённую к панели тяжёлую трость: — Дуй на сцену и отдай это Арлекину, да начнётся настоящее веселье!       КараБан, не выпуская из рук шар, который теперь переливался багровыми искрами, встал со своего места и зычным, раскатистым голосом объявил на всю площадь:       — Почтенная публика! Эксклюзивный, совершенно новый номер! Наш Арлекин — известный драчун, грубиян и обманщик — под ваши бурные аплодисменты выбьет меланхоличную дурь из плаксивого Пьеро! Смейтесь, почтенные господа, смейтесь и хлопайте громче!       Невидимый оркестр заиграл разухабистую польку, и на сцену дёрганной, рваной походкой вышел Арлекин с палкой в руках. Пьеро, не шелохнувшись, ждал, пока тот не подошёл к скамье — а потом медленно опустил мандолину на колени и снизу вверх, спокойно и со всепрощающим доверием посмотрел прямо в полные ужаса глаза своего Арлекина.       КараБан БанПиДи, с горящим садистским удовольствием взглядом, воскликнул:       — Давай, наш весельчак, покажи этому дураку, чего стоят его слёзы! Бей его, Арлекин! Пускай Грейвенделл посмеётся!       Он поднял шар над головой и расхохотался; кружение кровавого багрянца внутри шара превратилось в метелистый хоровод, и он набирал силу.       Люди на площади замерли в ожидании жестокого комедийного избиения.       Чимин чувствовал, как невидимые ледяные нити магии мёртвой хваткой вцепились в его запястья, заставив пальцы сжать покрепче тяжёлую деревяшку. Ноги против воли сделали ещё один шаг ближе к Юнги.       — Бей его, — шепнул в ухо невесть откуда взявшийся рядом Доремиф. — И шути. Зрители любят жестокие шутки.       Несколько секунд он стоял так, как будто хотел остановить весь мир. Руки его дрогнули, кадык прокатился вверх и вниз, когда он проглотил что-то, — стон или плач — и горло его напряглось, отчётливо вырисовывая каждую артерию и вену. У него было горло человека, пытающегося в одиночку поднять пианино.       Плечи и руки наливались тягучей жалобой, которая уползала за спину, вгрызалась в лопатки, ввинчивалась в шею.       Тело вело Арлекина на расправу над тем, ради кого он был готов умереть. Рука с палкой медленно, механически начала подниматься над головой Пьеро…