Взрослая девочка

Три месяца. Именно столько потребовалось новой Анне, чтобы окружающие перестали спрашивать «что с тобой случилось?» и начали задавать другой вопрос: «кто ты теперь?» Ответа никто не получил. Но каждый заметил своё.

***

Нина Петровна, мать Анны, работала бухгалтером в районной поликлинике. Жизнь её была размеренной: работа, дом, готовка, редкие походы в кино с подругой. Дочь всегда была её главной головной болью — не в смысле «хулиганка» или «двоечница». Просто Аня была… никакой. Никакой в смысле «полный рот таланта, но ноль желания». Нина Петровна привыкла к тому, что дочь спит до последнего, делает уроки спустя рукава, на тренировки ходит, как на каторгу, а дома только и делает, что разбрасывает балетки и смотрит MTV. Она привыкла. Даже смирилась. Поэтому, когда в середине сентября Аня вдруг стала другой, Нина Петровна решила: подростковый кризис. Переходный возраст. Побудет месяц-другой — и всё вернётся. Но ничего не возвращалось. Первая неделя. Аня сама встала в шесть утра. Нина Петровна подумала: «галлюцинации». Вторая неделя. Аня отказалась от пирожков в столовой и попросила покупать творог и овсянку. Нина Петровна подумала: «диета, у всех девчонок сейчас диеты». Третья неделя. Аня вымыла посуду после ужина, не дожидаясь, пока мама попросит. Нина Петровна подумала: «что-то случилось в школе? её обижают? хочет задобрить?» Четвёртая неделя. Нина Петровна застала дочь за решением дополнительных задач по математике в десять вечера. Добровольно. Тут она испугалась по-настоящему. — Ань, — сказала она осторожно, присаживаясь на край кровати. — Ты… ты в порядке? — В полном, мам, — ответила дочь, не отрываясь от тетради. — Ты какая-то… другая. — Я просто стараюсь, мам. — Но зачем? Тебя никто не заставляет. Тут Аня подняла голову, и Нина Петровна увидела в её глазах что-то такое, от чего похолодели пальцы. Взрослую тоску. Огромную, как океан. — Мам, — сказала Аня тихо. — Я просто не хочу потом жалеть. — О чём? — О том, что была ленивой дурой. Нина Петровна не знала, что ответить. Её дочь никогда не ругала себя. Никогда не задумывалась о будущем дальше следующей пятницы. И уж точно никогда не смотрела так — будто видела что-то, чего не видит никто другой. — Ты меня пугаешь, — призналась мама. — Не бойся, — улыбнулась Аня. — Всё хорошо. Просто теперь у меня есть план. — Какой план? — Стать лучшей. Нина Петровна вышла из комнаты, закрыла дверь и долго стояла в коридоре, прижав ладонь к груди. Сердце колотилось. «Лучшей в чём? — думала она. — И главное — зачем? Кто научил её так смотреть?» Через месяц она перестала бояться. Привыкла. Но иногда, глядя, как дочь в шесть утра уходит в школу (в шесть утра, боже, кто узнает — дочь-сова встаёт на зарядку!), она думала: «Откуда в моей девочке эта стальная пружина? И где она была раньше?» Ответа не было. Но Нина Петровна начала покупать не только творог, но и креветки — Аня сказала, что это полезный белок. И втайне гордилась. Очень втайне. Чтобы не сглазить.

***

Игорь Семёнович запомнил Анну Петрову в начале учебного года как ещё одну «звезду танцпола» — вечно уставшую, с синяками под глазами, которая списывала домашку у соседки и смотрела в окно на протяжении всего урока. Он таких не любил. Не потому что они плохие — потому что они не пытаются. Талантливые лентяи бесили его больше, чем откровенные двоечники. Поэтому, когда Петрова начала поднимать руку на его уроках, он сначала не поверил. Сентябрь. Она отвечает на вопрос про инерцию. Правильно. Игорь Семёнович поднимает бровь, но молчит. Октябрь. Она сдаёт контрольную на твёрдую четвёрку. (Раньше были тройки с натяжкой.) Он смотрит на работу — всё аккуратно, формулы выписаны, даже оформление правильное. Ноябрь. Она остаётся после урока и просит дополнительные задачи. «Для себя», — говорит. Игорь Семёнович даёт. Она решает. Все. Правильно. Он закрывает дверь после того, как она уходит, и смотрит на её тетрадь с дополнительными задачами. — Петрова, — говорит он пустому кабинету. — Ты ли это? А потом был тот день с хрустом. Когда она вошла в класс, и её позвоночник издал звук, похожий на автоматную очередь. Игорь Семёнович пошутил — машинально, привычка. Но внутри подумал другое: «Она пашет. Реально пашет. До такой степени, что суставы хрустят на ходу». И ему стало стыдно. За то, что он счёл её «звездой». За то, что не верил. За то, что не спросил раньше — а что у тебя случилось, Петрова? Почему ты вдруг стала такой? Он не спросил до сих пор. Но теперь, когда она поднимает руку, он улыбается краешком губ. Только краешком. Учительский авторитет превыше всего. Но девчонка в четвёртом ряду на второй парте больше не раздражает его. Она его восхищает.

***

Одноклассники сначала не поняли. Петрова всегда была своей в доску — не выпендривалась, не ябедничала, иногда прогуливала, душа компании. А тут вдруг: английский учит, домашку делает, на дискотеки не ходит. — Сектанткой стала, — сказал Дима Морозов, главный шутник в классе. — Нет, просто зажралась, — поправила Кристина Булкина, главная красавица. Но быстро выяснилось, что «ботаник» Петрова — это не та Петрова, которую можно дразнить. Она не обижалась, не огрызалась, не жаловалась. Она просто… не замечала. Сорокин попробовал её подколоть — она посмотрела так, будто он муха. Сорокин слился. Кристина попробовала её высмеять при всех — Петрова спокойно ответила: «Кристина, у тебя юбка сзади подвернулась». И всё. Кристина больше не лезла. А потом случился день, который всё изменил. Ноябрь. Контрольная по литературе. Сочинение на тему «Мой любимый герой». Анна написала про Татьяну Ларину. Не по шаблону — глубоко, пронзительно, почти по-взрослому. Учительница литературы Валентина Дмитриевна прочитала вслух один абзац: «Татьяна не была счастлива, потому что боялась быть собой. Она выбрала безопасность вместо правды. И мне кажется, что это самое страшное предательство — не любви, а себя настоящей». Класс замолчал. Даже Сорокин перестал жевать бутерброд. — Петрова, — сказала Валентина Дмитриевна. — Откуда ты это взяла? — Из головы, — ответила Анна. Лена Звягина, сидевшая рядом, потом рассказывала всем: — У неё глаза были такие… будто она знает, о чём говорит. По-настоящему знает. Я даже испугалась. С того дня Петрову перестали дразнить. Её… уважали. Осторожно, с недоверием, но уважали. «Чужая», — думали некоторые. «Наша», — шептали другие. «Кто она?» — задавались вопросом третьи. Никто не знал ответа.

***

Ира не любила Петрову всегда. Ещё с четвёртого класса, когда они впервые столкнулись на уроке народного танца. Петрова была ленивой, неуклюжей, но иногда выдавала такое, от чего у Иры челюсть отвисала. «Талантливая дура», — решила Ира. И это её бесило больше всего. Потому что сама Ира была не талантливой. Она была упёртой. Она пахала с пяти лет, чтобы быть лучшей. А тут приходит Петрова, ничего не делает — и танцует почти так же. А потом Петрова изменилась. Сначала Ира обрадовалась. «Наконец-то, — подумала она. — Теперь она будет стараться, я всё равно буду лучше, и всем станет очевидно, кто здесь королева». Но Петрова начала стараться так, как Ира не старалась никогда. Сентябрь. Петрова переходит в первую группу. Ира злится, но терпит. Октябрь. Петрова держится рядом — не догоняет, но и не отстаёт. Ира начинает нервничать. Ноябрь. Петрова на утренней разминке делает тридцать два фуэте. Ира делает двадцать восемь и падает. В этот момент Ира поняла: она проигрывает. Не потому что Петрова талантливее. Не потому что Петрова лучше. А потому что Петрова хочет этого больше. Намного больше. Ира пришла домой, закрылась в ванной и разревелась. Мама стучала в дверь, спрашивала, что случилось. Ира не отвечала. Она ревела от обиды. От страха. От того, что впервые в жизни она не была лучшей. А потом она вытерла слёзы, достала тетрадь по хореографии и написала: «Повторять комбинации каждый день. Как Петрова». Она не стала подругой Анны. Но перестала её ненавидеть. Теперь она просто смотрела и училась. Потому что Петрова — какой бы странной она ни была — танцевала так, как Ира хотела бы танцевать сама.

***

Катя не понимала, что происходит. Она привыкла быть худшей в группе. Самой толстой. Самой неуклюжей. Самой забывчивой. Она смирилась. Её мама смирилась. Даже Елена Викторовна смирилась — просто ставила Катю в последний ряд на выступлениях, чтобы не портила картину. А потом Петрова предложила позаниматься дополнительно. Катя согласилась, потому что было стыдно отказаться. Но думала: «Ничего не выйдет. Я безнадёжна». Первое занятие. Петрова показывает ей простейшее упражнение на растяжку. Катя кряхтит, пыхтит, ничего не получается. — У тебя слабые мышцы спины, — говорит Петрова. — Будем укреплять. — Зачем? — спрашивает Катя. — Всё равно не смогу. Петрова смотрит на неё. Не как учитель — как человек, который знает, о чём говорит. — Катя, — говорит она. — Я когда-то тоже думала, что не смогу. Оказалось — могла. Просто не знала, как. — Ты? Не могла? — Катя смеётся. — Ты сейчас лучшая в группе. — Сейчас, — кивает Петрова. — А могла бы быть лучшей ещё раньше, если бы не была дурой. Не повторяй моих ошибок. Катя не поняла, о каких ошибках идёт речь. Но что-то в голосе Петровой заставило её поверить. Она начала заниматься. Медленно. Больно. Со слезами. Через месяц Елена Викторовна впервые похвалила её на тренировке: — Рыбкина, сегодня лучше. Не опускай плечи. Катя чуть не расплакалась от счастья. После тренировки она догнала Анну в коридоре: — Спасибо, — сказала она. — Ты не представляешь, как это для меня важно. Анна улыбнулась. Не снисходительно — тепло, по-настоящему. — Представляю, — сказала она. — Я была на твоём месте. Просто в другом возрасте. Катя не спросила, что это значит. Ей было всё равно. У неё появилась надежда. И эта надежда ходила в старой футболке и стоптанных балетках и звалась Анной Петровой.

***

Елена Викторовна работала в хореографической школе двадцать пять лет. Она видела сотни девочек. Талантливых, бездарных, ленивых, одержимых, сломленных, счастливых. Но такой, как Петрова, она не видела никогда. Петрова-ребёнок была занозой. Ленивой, но живучей. Её талант раздражал Елену Викторовну потому, что он пропадал зря. Как цветок в пустыне. А потом — будто кто-то щёлкнул выключателем. Сентябрь. Петрова начинает приходить раньше всех. Елена Викторовна думает: «Понравился мальчик в группе. Пройдёт». Октябрь. Петрова делает домашку по хореографии. Впервые за три года. Аккуратно, с рисунками, с пояснениями. Елена Викторовна думает: «Может, родители наказали?» Ноябрь. Елена Викторовна застаёт Петрову одну в зале в десять вечера. Та крутит фуэте в тридцать втором повторении, падает, встаёт, крутит снова. Тут Елена Викторовна понимает: это не каприз. Это не игра. Это одержимость. Она начинает наблюдать. Петрова не ноет. Не спорит. Не отлынивает. Она впитывает каждое слово, каждое замечание, каждое движение. И она помогает другим — Рыбкиной, новеньким, даже Ковальчук однажды поправила, когда та ошиблась в связке. «Откуда в тринадцатилетнем ребёнке эта мудрость? — думает Елена Викторовна. — И этот холодный, стальной взгляд?» Однажды после тренировки она не выдерживает: — Петрова, задержись. Анна остаётся. Елена Викторовна смотрит на неё в упор. — Кто ты? Анна молчит. Секунду. Две. — Анна Петрова, — отвечает она. — Не ври. Я знаю Анну Петрову четыре года. Та не умела делать складку к ногам до конца, врала, что дома занималась, и смотрела на меня как на врага народа. А ты… ты другая. Анна молчит. Долго. Потом говорит тихо: — Елена Викторовна, я не могу вам объяснить. Вы не поверите. — А ты попробуй. — Я… мне приснился сон. Будто я выросла и пожалела, что была плохой ученицей. И теперь стараюсь, чтобы этот сон не сбылся. Елена Викторовна смотрит на неё долгим взглядом. Она не верит в вещие сны. Но она верит в то, что видит своими глазами. — Ладно, — говорит она. — Не хочешь говорить — не надо. Но знай: я заметила. Всё заметила. И я буду требовать с тебя как со взрослой. Ты готова? Анна кивает. — Готова. — Тогда иди. Завтра в семь утра разучиваем новую комбинацию. Без опозданий. Анна уходит. Елена Викторовна смотрит ей вслед и думает: «Если она продолжит в том же духе… через два года поступит куда захочет. Через пять — будет танцевать соло. Через десять — имя её будет знать каждый». Она усмехается. «А может, я просто старая и мне мерещится». Но где-то в глубине души — там, где она прячет мечты о своей несостоявшейся карьере, — она знает: Петрова сделает это. Она уже делает.

***

Людмила Алексеевна не любила перемен. Порядок, дисциплина, предсказуемость — вот её девиз. А Петрова нарушала всё. Сначала девчонка вечно опаздывала, но извинялась так, что не к чему было придраться. Потом она начала получать четвёрки и пятёрки по предметам, где раньше еле тянула на тройки. Потом — подала заявление на свободное посещение шестых уроков ради тренировок. Справка была в порядке, подписи — на месте. Людмила Алексеевна подписала. Но внутри заскребли кошки. Она следила за Петровой. Ждала, когда та сорвётся, начнёт прогуливать, вернётся к прежней жизни. Ждала — и не дождалась. Девочка ходила в школу с каким-то механическим упорством. Не прогуливала. Не опаздывала (после инцидента с хрустом больше ни разу). Домашку сдавала вовремя. На замечания не реагировала — не потому что было плевать, а потому что делала всё идеально. — Как вам это удаётся? — спросила её Людмила Алексеевна однажды в коридоре. — Что именно? — уточнила Петрова. — Быть везде и сразу. Учиться на четвёрки и пятёрки, танцевать до ночи, высыпаться? Петрова улыбнулась. Так, по-взрослому — чуть грустно, чуть мудро. — Не высыпаюсь, — призналась она. — Но это временно. — А что потом? — Потом я высплюсь. Лет через десять. Людмила Алексеевна не нашлась, что ответить. Она просто кивнула и пошла дальше по коридору. «Странная девочка, — подумала она. — Очень странная. Но хорошая». Это было высшей похвалой, какую она могла дать.

***

Родители, учителя, одноклассники, танцоры, тренер — каждый из них думал о Петровой своё. Но была одна мысль, которая приходила в голову почти всем: «Что с ней случилось? И главное — надолго ли?» Анна знала ответ на первый вопрос. Но никогда бы не сказала. И на второй — тоже знала. Надолго. На всю эту жизнь. Потому что другая жизнь уже была. И она её не стоила.