Взрослая девочка

До отъезда на конкурс два дня. Анна не спала двое суток. Не из-за волнения — из-за списка. Она сидела на полу в своей комнате, разложив вокруг вещи: две пары балеток, три купальника, гребёнку, канифоль, аптечку, запасные лямки, нитки, иголки, скотч, бинты, пластырь, булавки. Мама заглянула в дверь: — Аня, ты в поход собираешься? — Соревнования, мам. Там всякое бывает. — Что именно бывает? Анна не ответила. Она знала, что бывает. В той жизни на её первых серьёзных соревнованиях у кого-то порвались лямки на купальнике. У кого-то в балетке оказался осколок стекла. У кого-то «случайно» разлили сок на костюм перед самым выходом. Тогда она была наивной. Сейчас — нет. Она положила в сумку три купальника вместо одного. Две пары балеток — основные и запасные, которые никто не видел. Иголки и нитки всех цветов. Скорая помощь для танцора: обезболивающее, противовоспалительное, пластырь от мозолей, тейпы для коленей и лодыжек. Мама смотрела и качала головой: — Ты как на войну собираешься. — Так и есть, — серьёзно ответила Анна.

***

В автобусе ехали двенадцать девочек: четыре младших, пять старших (включая Анну и Иру) и три средних. Елена Викторовна сидела впереди, вставив беруши и закрыв глаза. Тётя Зина поехала сопровождающей — от скуки и чтобы присмотреть за вещами. Старшие девочки заняли задние сиденья. Анна села к окну на четвёртом ряду. Ира — рядом, что было неожиданностью. — Ты волнуешься? — спросила Ира, когда автобус тронулся. — Нет, — соврала Анна. Ира хмыкнула: — Врёшь. Все волнуются. — А ты? — Я — нет. Я просто злюсь. Анна посмотрела на неё. Ира действительно выглядела напряжённой — не как обычно, когда она была холодной статуей, а как человек, у которого внутри закипает чайник. — На что злишься? — На себя. На тебя. На то, что мы в одной группе, а значит — конкуренты. Анна кивнула. Она понимала. — Необязательно быть конкурентами, — сказала она тихо. — Мы можем быть просто разными. Ира не ответила. Отвернулась к окну. Анна достала наушники, включила музыку — свою, старую, которую танцевала в двадцать лет. Закрыла глаза. «Через шесть часов я выйду на сцену, — подумала она. — Впервые за восемь лет. Восемь лет, чёрт возьми. Я думала, что никогда больше». Руки задрожали. Она сжала их в кулаки. Волнение было не детским. Оно было взрослым, глубоким, как боль в старом переломе. «А вдруг не смогу? Вдруг тело не вспомнит? Вдруг я рассыплюсь перед всеми?» Она открыла глаза, посмотрела в окно на пролетающие берёзы и сказала себе голосом Елены Викторовны: — Прекрати ныть, Петрова. Ты это танцевала тысячу раз. Ты это знаешь. Ты это чувствуешь. Просто сделай. Сердце колотилось. Но она улыбнулась.

***

Девочек заселили в трёхместный номер. Анна, Ира и Соня Громова — тихая девочка из младшей группы, которая боялась всего, включая собственной тени. Соня сразу забилась в угол и уткнулась в телефон. Ира разложила вещи с военной аккуратностью. Анна открыла сумку, достала два купальника, разложила на кровати, проверила лямки, швы, резинки. — Ты параноик, — заметила Ира. — Опытный, — ответила Анна. — Что значит опытный? Ты первый раз на серьёзных соревнованиях. Анна промолчала. Ира пожала плечами и ушла в душ. Через час пришла Елена Викторовна, раздала расписание, предупредила: «Через час — прогон в зале, потом ужин, потом отбой. Никакой самодеятельности, никаких прогулок, никакой ерунды. Всем спать в десять». Анна кивнула. В десять она должна была оказаться в постели. Но перед этим — проверить балетки. Ещё раз.

***

Актовый зал местного ДК пах пылью, старыми кулисами и волнением. За кулисами было тесно — девочки из пяти коллективов толкались, поправляли костюмы, повторяли движения. Анна сидела на скамейке, натягивая балетки. Рядом суетились младшие. Ира молча разминалась у стены. Старшие девочки из соседней группы — та, которую вела другая школа — поглядывали на них с лёгким презрением. Анна не обращала внимания. Она проверяла резинки на балетках. Правую. Левую. И тут она заметила. Левая балетка лежала чуть иначе, чем она её оставила. Лямка была перекручена. Мелочь. Но Анна знала — она не перекручивает лямки. Она всегда кладёт балетки одинаково, носками от себя, лямки ровно. Кто-то трогал её вещи. Она медленно подняла глаза. По раздевалке ходила девочка из другой школы — высокая, с идеальным пучком и взглядом, который говорил: «Я здесь главная». Её звали Лена Морозова. Анна помнила её по той жизни — Лена станет примой в третьесортном театре, а потом выйдет замуж за богатого и бросит балет. Но сейчас Лена была просто конкуренткой. И у неё были сообщницы. Анна аккуратно сняла балетку, заглянула внутрь. Ничего. Чисто. Она проверила вторую. И там, у самого носка, блеснул маленький осколок. Стекло. Острое, как лезвие. Анна вытряхнула его на ладонь, посмотрела. Маленькое, незаметное. Если бы она надела балетку не глядя — порезала бы палец, не смогла бы танцевать, сошла бы с дистанции. Она сжала стекло в кулаке, спрятала в карман спортивной сумки. Ни слова не сказала. Ни на кого не посмотрела. «Взрослые люди, — подумала она холодно. — Тринадцатилетние девочки, которые уже умеют убивать карьеры». Она переобулась в запасные балетки. Те, которые никто не видел.

***

Она вышла в коридор — размяться, подышать, собраться. И тут почувствовала, что купальник сидит иначе. Лямка с левой стороны была ослаблена. Не порвана — просто… подрезана? Анна провела пальцами. Нет, не подрезана. Но узел, которым она закрепляла лямку (свой, особенный, двойной), был развязан и завязан заново — слабее. Кто-то копался в её вещах, пока она выходила. Она огляделась. В конце коридора стояли три девочки из чужой школы — та самая Лена и две её подруги. Они делали вид, что обсуждают свои костюмы, но поглядывали в её сторону. Анна улыбнулась. Спокойно, по-взрослому. Она зашла обратно в раздевалку, достала иголку с ниткой (лежала в кармашке сумки — на всякий случай) и за две минуты пришила лямку так, что она держалась крепче заводской. Потом вышла в коридор, посмотрела прямо на Лену Морозову и сказала: — Хорошая попытка. Но в следующий раз бери ножницы покрепче. Лена побледнела. Её подруги переглянулись. Анна не стала ждать ответа. Она развернулась и пошла на сцену — прогонять последний раз перед выступлением. За кулисами Ира спросила вполголоса: — Что там было? — Лямку чуть не испортили. — Кто? — Сама знаешь кто. Ира посмотрела на чужую группу и стиснула зубы: — Я их ненавижу. — Не трать энергию, — сказала Анна. — Танцевать надо.

***

Они стояли за кулисами. Первыми выступали младшие, потом средние, потом старшие. Анна — в паре с Ирой — выходила третьей в старшей группе. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в первом ряду. Анна закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание. Не получалось. «Что со мной? — подумала она. — Я же танцевала на сцене сотни раз. Я выходила в полупустые залы. Я танцевала, когда у меня была температура и сломана нога. Почему сейчас?» Потому что тогда ей было двадцать пять. Потому что тогда она думала, что впереди вечность. Потому что тогда она не знала, каково это — потерять сцену навсегда. А сейчас знала. Сейчас сцена была не местом работы. Она была подарком. Вторым шансом. И Анна боялась его провалить. — Петрова, — голос Елены Викторовны прозвучал резко. — Ты зелёная. Дыши. — Дышу. — Лучше дыши. Ты лицом играть будешь, а не носом синеть. Анна кивнула. Сделала глубокий вдох. Выдох. «Я тридцатитрёхлетняя женщина в теле ребёнка, — сказала она себе. — Я вырастила не одно поколение танцоров. Я знаю эту комбинацию лучше, чем свою подпись. Я справлюсь». Музыка. Их вызывали. Она вышла на сцену. Свет ударил в глаза. Софиты были старыми, жёлтыми, и они слепили так, что в первый момент Анна ничего не видела. Только чёрный зал, в котором угадывались силуэты жюри и несколько десятков зрителей. Ира встала в позицию. Анна — напротив. Музыка заиграла. Первые такты — адажио, медленное, тягучее. Анна начала движение. Руки, корпус, шаг. Всё шло хорошо. Тело слушалось, память не подводила. А потом на двадцать третьем такте она сбилась. В той жизни в этом месте была другая связка. Старая, из её прошлого репертуара. А новая, выученная за последние недели, перепуталась в голове с той, старой. На секунду Анна замерла. Ира, танцующая в паре, почувствовала это — качнулась в сторону, потеряла ритм. «Провал», — пронеслось в голове у Анны. «Всё. Мы проиграли. Я подвела её. Я подвела Елену Викторовну. Я подвела себя». Но взрослый мозг, натренированный годами преподавания, не дал упасть. Она сделала то, чему учила своих учеников: «Если забыла связку — не останавливайся. Не показывай, что ошиблась. Продолжай танцевать. Импровизируй». Анна сделала пируэт — не по плану, но в ритм. Потом плавный переход, которого не было в комбинации. Потом она подхватила Иру за руку, улыбнулась — не по сценарию, а искренне, будто так и задумано — и повела её в другую сторону. Ира на секунду растерялась, но потом поняла. Она подстроилась. Следующие тридцать секунд они танцевали то, чего не репетировали. Анна вела. Ира следовала. Они двигались так, будто всю жизнь только этим и занимались — импровизацией под чужую музыку. Зал молчал. А потом — аплодисменты. Не громкие, вежливые, но настоящие. Анна закончила в реверансе, опустив глаза. Она знала — ошиблась. Знатно ошиблась. Её трясло. Они ушли за кулисы. — Петрова! — голос Елены Викторовны разрезал воздух. Анна замерла. Ира рядом побледнела. — Что это было?! — тренер подошла вплотную, глаза горели. — Ты сбилась! Ты сбилась на двадцать третьем такте! Ты разрушила всю комбинацию! — Я… — Молчать! Ты выкрутилась, да. Ты выкрутилась так, что дураки не заметили. Но я-то заметила! И жюри заметит! Они не слепые! Анна молчала. Она знала, что Елена Викторовна права. — Пять лет тренировок, — шипела тренер, понижая голос, чтобы не слышали другие коллективы. — Пять лет я ставила эту комбинацию. И ты её поломала за секунду! — Извините. — Извинись перед Ирой! Она чуть не упала из-за тебя! Анна повернулась к Ире. Та смотрела на неё с гневом и… удивлением. — Прости, — сказала Анна. — Это моя ошибка. Ира открыла рот, хотела сказать что-то колкое — но не смогла. Потому что видела: Анна сбилась, но не растерялась. Она вытащила их обеих из провала. Она танцевала так, что зрители хлопали. — Ладно, — буркнула Ира. — Живы. Елена Викторовна ещё несколько минут отчитывала Анну шёпотом, потом махнула рукой и ушла к жюри — выяснять предварительные оценки. Анна прислонилась к стене и закрыла глаза. Тело дрожало. Не от страха — от адреналина. «Я вышла на сцену, — подумала она. — Я ошиблась. Я выкрутилась. И меня отчитали как ребёнка». Она улыбнулась. Потому что в той жизни не было ни сцены, ни выговоров, ни шанса. А здесь — было.

***

Елена Викторовна зашла в номер, когда девочки уже лежали в кроватях. Соня спала, свернувшись калачиком. Ира читала книгу. — Петрова, выйди. Анна вышла в коридор. Елена Викторовна смотрела на неё долго. Потом сказала тихо: — Жюри поставило вам с Ирой третье место. — Третье? — Да. Я думала, будет четвёртое или пятое. Но они сказали, что ваша импровизация выглядела… убедительно. Анна молчала. — Ты ошиблась, Петрова. Это факт. Ты подвела партнёршу. Это тоже факт. Но… — Елена Викторовна помолчала. — Ты не сломалась. Ты выкрутилась. И это дорогого стоит. — Спасибо, — тихо сказала Анна. — Не благодари. В следующий раз я с тебя три шкуры спущу, если ещё раз забудешь связку. Иди спать. — А как же… — Анна запнулась. — На меня же наорали. Все слышали. — Правильно наорали. Ты заслужила. Но между нами, — Елена Викторовна наклонилась ближе, — между нами, та импровизация была лучше, чем оригинал. Только никому не говори. Анна улыбнулась. Впервые за сегодняшний день — по-настоящему. Она вернулась в номер, легла на кровать. Ира выключила свет. — Петрова, — сказала Ира в темноте. — М? — Ты сегодня была… крутой. Когда выкрутилась. Я бы не смогла. Анна помолчала. — Смогла бы, — сказала она. — Просто не знаешь об этом. Она закрыла глаза. Под веками всё ещё горели софиты. «Я вернулась, — подумала она. — Я снова на сцене. Даже с ошибками. Даже с выговором. Я вернулась». И уснула с улыбкой. За окном горели огни чужого города. А где-то внизу, на первом этаже, Лена Морозова зло пила чай и думала, как ей объяснить маме, почему она заняла только пятое место. У неё не было ответа. У Анны он был. Но она не собиралась делиться.