Взрослая девочка

К середине октября Анна поняла главное: в академии выживает не самый талантливый, не самый трудолюбивый и даже не самый хитрый. Выживает тот, кто умеет предвидеть. Ей помогал опыт. Тридцать три года — это не возраст в балете, но это огромный срок для того, чтобы научиться читать людей. Анна знала, как пахнет зависть. Как выглядит страх. Как звучит ложь, когда её произносят с улыбкой. И она знала, что примы местных залов — а их здесь было три: Лика, блондинка Женя и тихая, но смертельно опасная Соня из параллельного класса — не оставят её в покое. Они только ждали момента.

***

Это случилось через три дня после того, как Галина Сергеевна объявила об индивидуальных занятиях. Анна пришла на утреннюю тренировку, переоделась, собрала волосы в пучок — и почувствовала, что резинка вот-вот лопнет. Она была старой, растянутой, с едва заметным надрывом. «Странно, — подумала Анна. — Я вчера вечером положила новую резинку. Три новые резинки. Две — в косметичку, одну — в сумку. Куда они делись?» Она проверила косметичку. Пусто. Сумку. Только старая резинка, которая была на волосах с утра. Кто-то залез в её вещи. Пока она была в душе. Или в зале. Или пока отлучалась на минуту. Обычная тринадцатилетняя девочка расстроилась бы. Может, расплакалась. Побежала жаловаться. Анна улыбнулась. Она достала из потайного кармана сумки — того, что был пришит изнутри, — новую резинку. Запасную. Она всегда носила с собой три. Дае на виду, одну — в тайнике. Она собрала волосы и вышла в зал. В раздевалке переглянулись. Лика нахмурилась — она лично выбросила две резинки Анны в мусорное ведро, а старую надрезала так, что она должна была лопнуть прямо на тренировке. — Не лопнула? — прошептала Женя. — Не лопнула, — сквозь зубы ответила Лика. — Как? — Не знаю. Анна прошла мимо них, глядя прямо перед собой. Она не смотрела на Лику — и это было страшнее, чем если бы она посмотрела. «Она знает, — подумала Лика. — Она знает, что это я. Но молчит. Почему она молчит?» Потому что Анна знала: если она начнёт жаловаться, её назовут ябедой. Если она устроит скандал — истеричкой. Если она промолчит — её будут бояться. Она выбрала молчание. И это сработало.

***

Столовая в академии была местом, где сплетни распускались быстрее, чем пуанты у первоклашек. В пятницу, после обеда, Анна сидела за столом с Милой и двумя тихими девочками из младшей группы. Она ела творог — быстро, потому что через сорок минут начиналась репетиция. Рядом прошла Женя — блондинка с холодными глазами, которая двигалась так, будто пол был её личным подиумом. В руках у неё был стакан компота. «Сейчас будет», — подумала Анна. Она не видела, как Женя споткнулась. Она не видела, как стакан наклонился. Но она знала — по тому, как Женя изменила траекторию движения за секунду до. Компот полетел на Анну. Не на стол, не на пол — точно на неё. Жидкость растеклась по футболке, по джинсам, по сумке. — Ой, прости! — Женя изобразила ужас. — Я такая неуклюжая! Мила ахнула. Девочки за соседним столом замерли. Обычная реакция: крик, слёзы, жалоба воспитателю. Анна сделала иначе. Она спокойно встала, отряхнулась, посмотрела на Женю. — Ничего страшного, — сказала она ровно. — Футболка синтетика, высохнет за пять минут. А компот — вишнёвый, да? — Ага, — растерялась Женя. — Мой любимый. Жаль, что не я пила, а футболка. Она улыбнулась. Так, по-взрослому — без злости, без обиды, но с лёгкой иронией. Женя не знала, что ответить. Она ждала скандала. Она готовилась оправдываться, причитать, изображать раскаяние. А тут — просто «ничего страшного». — Я... я могу помочь тебе отстирать, — пробормотала Женя. — Не нужно. Иди, а то еда остынет. Женя ушла. Мила уставилась на Анну: — Ты чего? Она же специально! — Знаю, — кивнула Анна. — И ты не злишься? — Злюсь. Но если бы я накричала, она бы сделала вид, что это случайность, и все бы подумали, что я истеричка. А так — она не получила реакции, на которую рассчитывала. И теперь не знает, что делать. Мила помолчала. Потом сказала: — Ань, ты странная. Ты думаешь как... взрослая. — Спасибо, — ответила Анна.

***

Через неделю по академии поползли слухи. — Ты слышала? Петрову взяли только потому, что мать заплатила. — Ей уже тринадцать, а она танцует как десятилетняя. — Галина Сергеевна её жалеет, потому что Петрова сирота (это было неправдой, но какая разница). — У неё роман с Мишей Ветровым из старшей группы (Миша уехал в родной город, но сплетники не проверяли факты). Анна слышала эти шепотки. За своей спиной, в раздевалке, в коридорах, даже в душевой. Ей было не больно. В той жизни она слышала и не такое. Коллеги по театру обсуждали её возраст, её внешность, её неудачный роман с партнёром. Сплетни тринадцатилетних были детским лепетом по сравнению с тем, что говорили взрослые профессионалы. Но она понимала: если не реагировать, слухи не умрут. Если реагировать — подтвердятся. Она выбрала третью тактику — перебить слух другим слухом. Она подошла к самой болтливой девочке в группе — Алине, которая знала всё обо всех — и сказала как бы между прочим: — Алина, ты не знаешь, где здесь можно сделать копию ключа? Мне Лика сказала, что у неё есть дубликат от зала, но я стесняюсь у неё спросить. Алина округлила глаза. Лика не имела никакого дубликата — Анна это выдумала. Но через день все обсуждали уже не сплетни про Петрову, а то, зачем Лике ключ от зала и не хочет ли она заниматься тайно по ночам. Лика была в бешенстве. Она бегала по коридорам, оправдываясь, что у неё нет никакого ключа. Но чем больше она оправдывалась, тем меньше ей верили. — Ты это специально? — спросила Мила, когда история утихла. — Что именно? — невинно спросила Анна. — Про ключ. — Понятия не имею, о чём ты. Мила усмехнулась: — Врёшь. — Докажи, — улыбнулась Анна. С этого дня Мила стала смотреть на неё с восхищением и лёгким страхом.

***

Самое серьёзное произошло через две недели. Анна готовилась к контрольному уроку по классике. Она пришла в зал за час до начала, чтобы размяться. Галина Сергеевна обещала прийти пораньше — проверить, как она выучила комбинацию. Анна открыла сумку, достала балетки. И замерла. Лямки были целы. Подошва — на месте. Но внутри, там, куда вставляют колодку, чувствовалась неровность. Она засунула руку внутрь и нащупала. Маленькие кусочки стекла. Завёрнутые в прозрачный скотч, чтобы не выпали, но при давлении впивались бы в стопу. Анна медленно вытряхнула свёрток на ладонь. «Они хотят, чтобы я поранилась на уроке, — подумала она. — Перед Галиной Сергеевной. Перед всеми. Чтобы я не смогла танцевать. Чтобы меня отстранили». Она могла бы пойти к Галине Сергеевне. Показать стекло. Потребовать разбирательств. Но что бы это дало? Лика и её подруги всё отрицали бы. А Анну назвали бы провокаторшей. Она поступила иначе. Она вытряхнула стекло в урну. Достала запасные балетки (которые держала в другом отделении сумки). И вышла на разминку. Галина Сергеевна пришла через десять минут. — Петрова, ты готова? — Да. — Показывай. Анна станцевала. Идеально — насколько могла. Галина Сергеевна кивнула: — Хорошо. Прогресс есть. После урока, когда все ушли, Анна задержалась. Она нашла в урне свёрток со стеклом, аккуратно завернула его в салфетку и положила в карман. Вечером, перед уходом, она подошла к Лике в раздевалке — когда там были и Женя, и Алина, и ещё несколько девочек. — Лика, — сказала Анна громко, чтобы все слышали. — Ты не теряла сегодня что-то? Лика подняла бровь: — Что именно? Анна достала свёрток, развернула. Стекло блеснуло при свете. — Это, — сказала она спокойно. — Нашла в своих балетках. Забавно, да? Кто-то очень заботится о моей технике. Лика побледнела. Женя отвернулась. Девочки замерли. — Я не знаю, что это, — сказала Лика. — Я и не говорю, что знаешь, — улыбнулась Анна. — Просто подумала: вдруг ты что-то такое потеряла. Ну, мало ли. Она положила свёрток на скамейку рядом с Ликой. — Выкини, если не твоё. А то заразы какой-нибудь подхватишь. И вышла. В раздевалке повисла тишина. Алина первой пришла в себя: — Лика, это ты подкинула? — Нет! — А почему ты тогда белая как стена? — Отстань! Но все всё поняли. И хотя никто не побежал жаловаться, репутация Лики дала трещину. Серьёзную.

***

К декабрю Лика и её свита оставили Анну в покое. Не потому что подружились — потому что поняли: Петрова не такая, как другие. Она не плачет. Не жалуется. Не даёт себя задеть. И что самое страшное — она всегда на шаг впереди. — Она что, ясновидящая? — спросила Женя у Лики. — Нет, — ответила Лика. — Она просто... взрослая. Слишком взрослая. — Ей тринадцать. — Я знаю. Но она думает как сорокалетняя. Женя пожала плечами. Она не понимала, но спорить не стала. Анна слышала этот разговор случайно — проходила мимо раздевалки. Она не остановилась, не замедлила шаг. Только улыбнулась краем губ. «Если бы вы знали, девочки, — подумала она. — Если бы вы знали, через что я прошла в той жизни. Ваши стекляшки и сплетни — это цветочки». Она вышла на улицу. Навстречу дул холодный ноябрьский ветер. Анна подняла воротник пальто и пошла домой. Мама ждала с ужином. Завтра будет новый день. Новые интриги. Новые подлянки. Но Анна была готова. Потому что тридцатитрёхлетний мозг в теле тринадцатилетней девочки — это суперсила, которой у её обидчиков не было. И она собиралась пользоваться ею по полной.

***

Вечером того же дня Галина Сергеевна разговаривала с Ириной Сергеевной в своём кабинете: — Твоя Петрова — что это за ребёнок? — В каком смысле? — Ей устроили несколько подстав. Я знаю об этом. Стекло в балетках, испорченные вещи, сплетни. Она ни разу не пожаловалась. Ни разу не расплакалась. При этом она не позволяет себя топтать. Ирина Сергеевна вздохнула: — Я же тебе говорила. Она необычная. — Необычная — это мягко сказано. Она опасная. — В каком смысле — опасная? — Она предугадывает всё. На шаг, на два вперёд. Лика пыталась её подставить трижды — каждый раз Петрова выходила сухой из воды. Да так, что Лика сама оказывалась в неловком положении. Ирина Сергеевна помолчала. — Может, она просто умнее их? — Может. Но в тринадцать лет не бывают настолько умными. Или бывают? — Редко, — признала Ирина Сергеевна. — Но бывают. Галина Сергеевна покачала головой: — Я не знаю, что с ней делать. Я требую с неё как с семнадцатилетней. Она терпит. Я хвалю — она не радуется. Я ругаю — она не плачет. Это ненормально. — А если это не ребёнок? — тихо спросила Ирина Сергеевна. — А кто? — Не знаю. Но иногда, глядя на неё, я вижу не девочку. Я вижу взрослую женщину, которая однажды потеряла всё и теперь боится потерять снова. Галина Сергеевна хотела возразить, но не нашла слов. Потому что в глубине души она знала — Ирина права. И это пугало. Сильнее, чем любой талант.