Взрослая девочка

Новость прилетела внезапно, как снег в апреле. В конце ноября Галина Сергеевна собрала группу после тренировки и объявила ровным, ничего не обещающим голосом: — Через три недели к нам приезжают гости. Делегация из Парижской оперы. Преподаватели, хореографы, шесть учеников. Будут показательные выступления. Мы готовим два номера. Девочки зашумели. Парижская опера — это не шутки. Это уровень, о котором они только читали в журналах. — Спокойно, — осадила их Галина Сергеевна. — Роли уже распределены. Классический этюд танцуют старшие — Королёва, Ковальчук, Морозова. Современную композицию — Громова, Рыбкина, Петрова и двое из параллельного класса. Анна подняла голову. Её имя — в современной композиции. Хорошо. Она любила современную хореографию больше классики. — Петрова, — добавила Галина Сергеевна, — ты будешь центральной фигурой в современном номере. Фея. Не потому что лучшая, а потому что самая маленькая. Ты контрастируешь с остальными. Это работает на визуал. Класс замер. Потом зашумел снова — но уже иначе. — Почему Петрова? — раздался голос Лики. — Я тоже могу быть центральной. — Ты выше на десять сантиметров. Ты не создашь контраст. — Но она новенькая! Она не знает наших постановок! — Узнает. Есть три недели. Лика замолчала, но в её глазах зажглось что-то опасное. Женя переглянулась с Соней. В воздухе запахло бурей. Анна не сказала ни слова. Она просто кивнула и встала на место. «Фея, — подумала она. — Мелкая, незаметная, но — центральная. Знакомая роль». В той жизни она тоже была маленькой. И тоже вечно танцевала фей, гномов, эльфов — всё, что требовало роста ниже среднего. Сейчас это раздражало. Но раздражало не потому, что роль была маленькой, а потому что другие видели в ней только рост, а не талант. «Ничего, — подумала Анна. — Увидим, кто кого перетанцует».

***

Через два дня Анна пришла на репетицию современного номера на десять минут позже — задержалась на индивидуальном занятии у Галины Сергеевны. В зале никого не было. Она проверила расписание на двери — здесь должна была быть репетиция с хореографом. Никого. Она нашла хореографа — молодую женщину из параллельного класса, которая ставила номер — в коридоре. — Извините, а где все? — Мы перенесли репозиторий на час раньше. Вам не передали? — Нет. Хореограф пожала плечами: — Странно. Я просила старосту сообщить. Приходите завтра в это же время, покажу вам отдельно. Анна кивнула. Она знала, кто староста. Лика. Она не пошла разбираться. Не потому что боялась — потому что это было бесполезно. Лика бы сказала: «Я всем сказала. Петрова не слышала. Её проблемы». Анна просто взяла телефон и записала на диктофон всё, что хореограф показывала ей отдельно. В тот вечер она выучила комбинацию за два часа одна в зале, под запись. На следующей репетиции она танцевала так, будто не пропускала ни одного занятия. — Молодец, — удивилась хореограф. — Быстро учишь. — Стараюсь, — скромно ответила Анна. Лика скривилась. Её план провалился.

***

За неделю до приезда французов должны были привезти костюмы. Костюм феи для Анны — лёгкий, воздушный, с прозрачными рукавами и юбкой-пачкой небесно-голубого цвета. Костюм привезли. Анна примерила его на примерке. Всё было идеально. На следующий день костюм исчез. — Где мой костюм? — спросила Анна у костюмерши. — Какой? Для феи? Его забрала староста. Сказала, что вы просили подшить. — Я не просила подшивать. Костюмерша развела руками: — Не знаю. Я отдала. Анна нашла Лику в раздевалке. — Лика, где мой костюм? — Понятия не имею, — улыбнулась та. — Может, его украли? Французы любят сувениры. — Ты его взяла. — Докажи. Анна посмотрела на неё долгим взглядом. Потом развернулась и ушла. Она не стала скандалить. Не стала жаловаться. Она пошла в костюмерную и нашла там старый костюм феи — с прошлого года, который никому не подходил по размеру. Он был великоват — на два размера. — Можно я его возьму? — спросила Анна. — Зачем? Он же не по тебе. — Я ушью. — Ты умеешь шить? — Придётся научиться. В ту ночь Анна сидела до двух часов, перешивая старый костюм. Она никогда раньше не шила — но её мама была швеёй, и Анна смотрела, как она работает сотни раз. Теория была, практики — ноль. Она распорола швы, ушила бока, подрезала юбку. Получилось криво. Но работало. На следующей репетиции она вышла в перешитом костюме. — Это что? — спросила хореограф. — Мой костюм, — спокойно ответила Анна. — Старый, перешила под себя. — А новый где? — Потерялся. Хореограф посмотрела на Лику. Та сделала невинное лицо. — Ладно, — сказала хореограф. — Этот выглядит даже лучше. Атмосферно. Оставляем. Костюм, который «потерялся», нашли через три дня в подсобке за старыми декорациями. Но возвращать его было поздно. Анна уже танцевала в своём — перешитом, неидеальном, но её. Лика злилась. Её план снова провалился.

***

За десять дней до приезда французов по академии поползли слухи. На этот раз — особо грязные. — Ты слышала? Петрова ночует в зале. Её мать пьёт, домой не пускают. — Ага, и ещё она с Галиной Сергеевной спит. Потому и роль дали. — Да ладно? Она же ребёнок! — А Галине всё равно. Ей главное — результат. Анна услышала эти сплетни в туалете, стоя за дверью кабинки. В той жизни она бы выбежала, устроила скандал, расплакалась. Сейчас она просто вышла из кабинки, посмотрела на перепуганных шептуний — двух младших девочек из параллельного класса — и сказала: — Передайте тем, кто это придумал: у меня нет времени на сплетни. Если у них есть вопросы — пусть задают в лицо. А не за спиной. Девочки выбежали. Анна вымыла руки и вернулась в зал. Но внутри всё кипело. Не от обиды — от злости. В той жизни она прошла через такое же: когда ей было двадцать пять, по театру пустили слух, что она спит с балетмейстером, чтобы получить партию. Ей было больно. Сейчас — не больно, потому что она знала, что это ложь. Но было противно. «Они маленькие, — сказала она себе. — Они не понимают, что делают. Они просто хотят меня убрать». Но легче от этого не становилось. После сплетен Анна перестала спать по ночам. Точнее, спала ещё меньше — три-четыре часа. Всё остальное время она проводила в зале. Не потому что боялась идти домой или хотела что-то кому-то доказать. Просто ночью залы были пустыми. Никто не смотрел. Никто не обсуждал. Никто не мешал. Она договаривалась с ночным сторожем — дядей Колей, который работал в академии двадцать лет. Он сначала отказывался: — Детка, тебе сколько лет? Спать надо, а не по залам шляться. — Дядя Коля, мне нужно подготовиться к выступлению. Французы приезжают. Если я провалюсь, меня отчислят. — И что с того? Школа другая есть. — Нет другой. Это моя единственная школа. Он смотрел на неё долго. Потом вздыхал: — До часу ночи. Потом выгоню. — До двух. — До часу, я сказал. Она приходила в половине двенадцатого — после того, как мама засыпала. Занималась до часу. Иногда до двух — когда дядя Коля отвлекался на телевизор в своей каморке. Она танцевала. Современную комбинацию снова и снова. Отрабатывала каждый поворот, каждый прыжок, каждый взгляд. Ей нужно было стать не просто феей — лучшей феей, которую видел этот зал. Иногда она включала музыку на телефоне. Иногда танцевала в тишине, под шум вентиляции. В зеркалах отражалась девочка — худая, растрёпанная, с горящими глазами. Она падала и вставала. Танцевала и снова падала. Но каждый раз вставала. Конечно, это не могло остаться тайной. Первой заметила Женя. Она осталась в академии допоздна, чтобы забрать забытые балетки, и услышала музыку из малого зала. Она заглянула в щёлочку. Анна танцевала одна. Без зрителей, без преподавателей, без записи — просто под тихую мелодию с телефона. Она повторяла одну и ту же связку — падение, подъём, вращение, прыжок. Снова. Снова. Снова. Женя смотрела и не верила. Она думала, что Анна просто талантливая. Но увидела, что это не талант — это одержимость. На следующий день она рассказала Лике. — Она там была в час ночи! Одна! — С кем? — Ни с кем! Одна! Танцевала! — Ты врёшь. — Честное слово. Я видела. Лика задумалась. Потом улыбнулась: — Хорошо. Теперь все будут знать, что Петрова ночует в школе. Они пустили слух. Только не тот, что она работает — а тот, что она ночует. Потому что дома плохо. Потому что мать пьёт. Потому что ей негде жить. Слух разлетелся быстро. Но на этот раз он сыграл против них. — Вы слышали? Петрова ночует в зале, потому что репетирует! — Не потому что репетирует — потому что у неё проблемы дома. — А я слышал, что она просто маньячка. Танцует до утра, а потом спит на уроках. — Да она вообще не спит! Глаза красные, сама худая, ходит как привидение. К Анне стали относиться иначе. Не с ненавистью — с жалостью. А жалость была ещё хуже. Она чувствовала эти взгляды на себе. И молчала. — Ань, до меня дошли слухи, — сказала мама однажды вечером. — Какие? — Что ты ночуешь в школе. Что я пью. Что тебе некуда идти. Анна замерла. — Это неправда. — Я знаю. Но почему ты не приходишь домой ночевать? — Я прихожу. Просто поздно. — Во сколько? — В час. В два. — Господи, Аня... — Мам, мне нужно. Французы через неделю. Я не готова на сто процентов. Я должна быть готова на двести. Мама заплакала. Тихо, в ладошку. — Я боюсь за тебя. — Не бойся. Я справлюсь. — Ты не железная. — Нет. Но я сильная. Сильнее, чем ты думаешь. Мама обняла её. И больше ничего не сказала.

***

Она пришла в зал в одиннадцать вечера. Дядя Коля уже ждал с ключами. — Опять, — вздохнул он. — До двух, — сказала Анна. — До часу. — Я приготовила вам пирожки. Мама испекла. Дядя Коля посмотрел на пакет. Пирожки пахли так, что у него потекли слюнки. — До половины второго, — сдался он. — И чтобы без фокусов. Анна улыбнулась и ушла в зал. Она репетировала два с половиной часа. Без музыки, только её дыхание и хлопки по полу. Она отработала каждый шаг, каждый жест, каждый взгляд. Фея не должна быть просто красивой — она должна быть волшебной. И Анна знала, как это сделать. В той жизни она танцевала фей двадцать раз. В этой — она должна была сделать это лучше. В половине второго дядя Коля постучал в дверь: — Всё. Выметайся. — Ещё минуту. — Я сказал — всё. Он взял её за плечо и буквально вывел из зала. Анна не сопротивлялась — она уже привыкла. — Завтра в семь утра, — сказал сторож. — Я открою. — Завтра в десять французы. — В семь придешь — успеешь до них. Анна кивнула, взяла сумку и вышла на улицу. Было темно. Холодно. В окнах академии горел свет — там готовили зал для завтрашнего приёма. «Завтра, — подумала Анна. — Завтра всё решится». Она пошла домой. За спиной оставались слухи, сплетни, интриги и три недели безумной работы. Впереди была сцена. И французы. И шанс, который она не собиралась упускать.

***

Лика не спала. Она лежала в кровати и смотрела в потолок. Она слышала, что Петрова снова была в зале ночью. Одна. Танцевала до полвторого. «Что в ней такого? — думала Лика. — Почему она не ломается? Почему Галина Сергеевна её хвалит? Почему французы приедут и увидят именно её, а не меня?» Она закрыла глаза. «Завтра, — подумала Лика. — Завтра я сделаю так, чтобы она оступилась. Оступилась по-крупному». Она не знала, что Анна уже предвидела это. И подготовилась. Но Лика об этом узнает завтра. Когда будет поздно.