Взрослая девочка

Анна привыкла к темноте. К тишине. К тому, что зеркала в пустом зале отражают только её одну — растрёпанную, мокрую, с красными глазами, но живую. Ночные тренировки стали её тайной жизнью. Той, где она не должна была никому ничего доказывать. Той, где можно было просто танцевать. Но цена была высока.

***

Мама ложилась спать в половине одиннадцатого. Анна ждала ещё полчаса — пока дыхание мамы не становилось ровным, пока свет в коридоре не выключался окончательно. Она бесшумно одевалась: тёплые штаны, толстовка, шапка (в ноябре в Петербурге холодно), балетки в рюкзак. Бутылка воды, яблоко, пластырь (целая упаковка — но она уже заканчивалась). Ключи. Телефон на беззвучном. Она выходила из квартиры в 23:15. Путь до академии занимал пятнадцать минут быстрым шагом. Анна любила этот путь — пустые улицы, редкие машины, фонари, которые светили жёлтым, как софиты. Она представляла, что идёт на сцену. Всегда на сцену. На вахте сидел дядя Коля — ночной сторож, который сначала её гнал, а теперь просто вздыхал и открывал дверь. — Опять, — говорил он. — Опять, — соглашалась Анна. — До часу, — напоминал он без надежды. — До часу, — кивала она. Он знал, что она будет до двух. Она знала, что он сделает вид, что не заметил. Так они и жили — в тихом сговоре. Она включала только подсветку — тонкую светодиодную ленту, чтобы свет не слепил. Зеркала ловили её тень, размножали, создавали иллюзию, что в зале не одна Анна, а целый кордебалет. Она начинала с разминки. Всегда с разминки. В той жизни она пренебрегала ею — и поплатилась коленями. В этой — не делала ни одного упражнения без предварительного прогрева. Медленные наклоны. Плие. Растяжка у станка. Тело гудело. После дневной тренировки, после школы, после репетиции с Галиной Сергеевной мышцы были как старые канаты — твёрдые, тёплые, уставшие. Анна заставляла себя двигаться плавно, без рывков. «Ты должна быть как вода, — говорила она себе. — Вода не ломается. Вода течёт. Вода огибает препятствия». После разминки — отработка комбинации для французов. Снова и снова. Одна и та же связка: прыжок, вращение, падение, подъём, жест рукой, взгляд в пустоту. Она падала на колени — и каждый раз колено встречало паркет с глухим стуком. Через неделю на коленях не осталось живого места: сплошные синяки, содранная кожа, мозоли. Она заклеивала их. Танцевала дальше. «Фея не может хромать, — думала она. — Фея должна летать». Она заставляла себя улыбаться перед зеркалом. Улыбка выходила кривой — от усталости, от боли, от того, что никто этого не видит. Но она тренировала и улыбку. Потому что французы увидят. Они должны увидеть не просто технику — они должны увидеть душу. К концу второй недели ночных тренировок Анна поняла, что пластырь заканчивается катастрофически быстро. Она привезла из Ельца три упаковки. Две уже ушли — на мозоли, на ссадины, на потрескавшуюся кожу после мороза. Третья почти пуста. Она считала пластыри, как военный снаряды: «Один на левое колено, один на правое, маленький — на палец, большой — на пятку». Иногда она клеила поверх старого — экономила. Но к концу недели запасы иссякли. Она стояла в ванной, смотрела на пустую коробку и понимала: завтра танцевать с открытыми ранами нельзя. Потому что грязь, пот, трение — начнётся воспаление, и тогда конец. Придётся идти к врачу, а врачи задают вопросы. «Придётся просить», — решила она. Мысль была унизительной. В той жизни Анна никогда не просила. Она терпела, молчала, лечилась сама. Но сейчас у неё не было выхода. На следующий день она пошла в медицинский кабинет академии. — Здравствуйте, — сказала она медсестре, женщине лет пятидесяти с уставшими глазами и добрыми морщинками. — У вас есть пластырь? У меня закончился. — Что случилось? — спросила медсестра, приглядываясь. — Ничего. Мозоли от балеток. — Покажи. Анна замялась. Но медсестра смотрела строго. Она сняла балетки, стянула носки. Медсестра ахнула. Ноги Анны были в пластыре — старом, жёлтом, местами отклеившемся. Под ним виднелась красная, воспалённая кожа. На пальцах — сбитые мозоли. На пятках — трещины. — Боже, детка, — сказала медсестра. — Ты что, ходишь босиком по битому стеклу? — Я репетирую, — тихо сказала Анна. — Много репетирую. — Сколько? — Каждый день. По ночам тоже. Медсестра посмотрела на неё долгим взглядом. Потом вздохнула, достала коробку с пластырем — новую, большую — и протянула. — Держи. Но если через неделю не будет лучше — придёшь ко мне. Я буду тебя лечить. Поняла? — Поняла. Спасибо. Она спрятала коробку в рюкзак и вышла. В коридоре она вдруг почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не от боли — от неожиданной доброты. В этой академии к ней привыкли относиться по-другому. Она сдержалась. Вытерла глаза рукавом и пошла на урок.

***

Дневная жизнь Анны превратилась в бесконечный марафон. С восьми утра до часу общеобразовательная школа. Она сидела на уроках с закрытыми глазами — не потому что спала, а потому что экономила энергию. Она слушала учителей, записывала главное, делала домашку на переменах, чтобы освободить вечер. Учителя жаловались, что Петрова рассеянная. Она кивала, извинялась и продолжала делать своё дело. С двух до шести балетные классы. Классика, дуэтный танец, история балета, музыкальная грамота. Галина Сергеевна требовала всё больше, Лика и её свита злились всё сильнее, Анна танцевала всё отчаяннее. В семь ужин дома. Мама смотрела на неё и боялась: — Аня, у тебя круги под глазами. — У всех танцоров. — Ты похудела на два килограмма. — Я в норме. — Ты не ешь. — Ем. Просто быстро. Мама не верила. Но спорить перестала. Она видела эту решимость — тупую, страшную, почти самоубийственную. И не знала, как остановить. С восьми до одиннадцати уроки. Анна садилась за стол и делала математику, русский, английский. Спала за учебником. Падала лицом в тетрадь. Просыпалась через пять минут и продолжала. С одиннадцати вечера и до двух ночи ночные тренировки. Её настоящая жизнь. Там, где никто не видел, не требовал, не оценивал. Там, где она была просто собой. Она спала четыре часа в сутки. Иногда — три с половиной. Она думала, что это нормально. Организм тринадцатилетней девочки думал иначе, но Анна не слушала. Она слушала только музыку.

***

В третью неделю ночных бдений Анна вышла из своей комнаты в общежитии (иногда она оставалась здесь, чтобы не будить маму). Было начало первого. Она кралась по коридору бесшумно — годами тренированная привычка ходить на пуантах не создавая шума. На лестнице она остановилась. Ей показалось, что кто-то есть рядом. Она оглянулась. Никого. «Показалось», — подумала она и пошла дальше. Ошиблась. В конце коридора, прижавшись к стене, стоял парень. Лет пятнадцати-шестнадцати. Высокий, худой, с тёмными волосами, падающими на глаза. Он смотрел, как она идёт — бесшумно, как тень, с рюкзаком за спиной. Он видел её уже третий раз. Сначала подумал: показалось. Потом — что она лунатик. Потом понял: нет, она идёт в балетный зал. В час ночи. Он не окликнул её. Не пошёл следом. Просто запомнил.

***

Анна сидела за столом, жевала яблоко и читала конспект по литературе. Перед глазами всё плыло — она спала три часа прошлой ночью. Рядом опустилась тень. Анна подняла глаза. Перед ней стоял тот самый парень — из коридора. Вблизи он оказался старше: лет семнадцати, острые скулы, внимательные серые глаза. Он держал поднос с едой. — Место свободно? — спросил он. — Да, — удивилась Анна. С ней в столовой обычно никто не садился, кроме Милы. Он сел напротив. Помолчал. Потом спросил: — Ты та, которая ночью танцует? Анна замерла. — Откуда ты знаешь? — Видел. Три раза. Ты ходишь в первый корпус. В малый зал. Возвращаешься под утро. Она почувствовала, как холодок пробежал по спине. — Ты следил за мной? — Нет. Я сам не сплю. Хожу по коридорам. Слушаю музыку. — Какую музыку? — Какая играет у тебя. Слышно через дверь. Анна молчала. Она не знала, что её слышно. Она думала, что тихая, как мышь. — Я ничего не скажу, — добавил парень. — Просто интересно. Ты занимаешься по ночам. Почему? — Потому что днём не хватает времени. — Всем не хватает. Но никто не ходит в зал в час ночи. — Я не все. Он посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах не было насмешки — было любопытство. Спокойное, взрослое. — Меня зовут Дима, — сказал он. — Танцую в параллельной группе. Классика. — Анна, — ответила она. — Из новеньких. — Я знаю. Тебя все обсуждают. — Приятно слышать, — сухо сказала Анна. — Это не комплимент. Но и не оскорбление. Просто факт. Он съел ложку супа, спокойно, неторопливо. Анна смотрела на него и чувствовала странную вещь: он не давил. Не лез в душу. Просто был рядом. — Твои ноги, — сказал он вдруг. — Ты в порядке? — В каком смысле? — Ты хромала сегодня на разминке. Еле заметно. Я видел. Анна удивилась. Она правда хромала — колено болело после вчерашнего падения. Но она думала, что никто не заметил. — Пройдёт, — сказала она. — Конечно, — согласился Дима. — Или нет. Я тоже так думал в пятнадцать. В шестнадцать сделал операцию на мениске. Он показал на колено. — Восемь месяцев восстановления. С тех пор хожу по ночам — не могу заснуть от боли. Анна посмотрела на него по-новому. Не как на случайного парня в столовой — как на того, кто понимал. — Почему ты мне это рассказываешь? — спросила она. — Потому что ты тоже не спишь. И потому что у тебя такие же глаза, как у меня тогда — бешеные, одержимые. Я знаю, чем это кончается. Он встал, взял поднос. — Если хочешь заниматься ночью — я буду открывать тебе дверь. У меня есть ключ от малого зала. Дядя Коля разрешил — он мой сосед. — Зачем тебе это? — спросила Анна. Дима пожал плечами: — Не знаю. Может, потому что я тоже когда-то мечтал. И сломался. Может, не надо, чтобы все ломались. Он ушёл. Анна осталась сидеть, сжимая яблоко. «Тихая тень, — подумала она. — Которую никто не замечает. Как и меня». Она не знала, будет ли доверять ему. Но чувствовала: впервые за долгое время кто-то увидел в ней не фею, не выскочку, не провинциалку, не цель для интриг. А просто девочку. Которая не спит. В час ночи она вышла из комнаты. Дима уже ждал на лестнице — в чёрной толстовке, с ключами в руке. — Идём, — сказал он. Они прошли по пустым коридорам. Стук их шагов гулко разносился под высокими потолками. Дима шёл мягко, почти бесшумно — чувствовалось, что он танцор. Анна шла за ним. — Ты всегда ходишь по ночам? — спросила она. — Почти. Сплю плохо. Вот и брожу. — От боли? — От боли. От мыслей. От того, что не могу танцевать как раньше. Он открыл дверь малого зала. Включил свет — тот самый, один плафон на потолке. — Удачи, — сказал он. — Я буду в конце коридора. Если что — зови. Он ушёл. Анна осталась одна. Но впервые она чувствовала, что где-то рядом есть кто-то, кто знает. Кто не будет задавать лишних вопросов. Кто просто будет сидеть в темноте и слушать её музыку. Она начала разминку. А Дима сидел у окна в конце коридора, смотрел на снег и слушал, как из-за двери доносится тихая мелодия. «Танцуй, — думал он. — Пока можешь». Он знал, что это не навсегда. Ничего не навсегда. Но сейчас, в эту ночь, музыка была. И это было главным. Анна вернулась в комнату в полтретьего. Разделась. Легла. Закрыла глаза. Перед сном она подумала о Диме. Странный парень. Тихий. Незаметный. Но почему-то от него было тепло. Не как от мамы — по-другому. Как от человека, который видел дно и выжил. «Может, я не одна, — подумала она. — Может, в этой академии есть не только интриги и конкуренция. Может, есть ещё что-то». Она уснула. За окном занимался рассвет. А где-то в конце коридора Дима всё ещё сидел на подоконнике и смотрел на звёзды. Он думал о девочке, которая танцует как одержимая. О её разбитых коленях и бешеных глазах. «Береги себя, — мысленно сказал он. — Ты одна такая». Он не знал, насколько был прав.