Взрослая девочка

Анна думала, что справится. Взрослый мозг, железная дисциплина, упрямство, которое в прошлой жизни пришло слишком поздно. Она думала, что сможет обмануть организм. Что тело тринадцатилетней девочки — пластичное, живучее — выдержит любые нагрузки. Она ошиблась. Всё началось с мелочей. На уроке русского языка Анна написала диктант и получила тройку. Она никогда не получала троек по русскому — даже в той жизни, даже когда не готовилась. Она перепроверила работу и увидела три глупейшие ошибки: пропущенные запятые, неверное окончание, слово «танцевать» с буквой «и» вместо «е». — Петрова, ты чем думала? — спросила учительница. — Не знаю, — честно ответила Анна. Она знала. Она не думала. Мозг отказывался обрабатывать информацию быстрее, чем на скорости улитки. На истории она уснула. Прямо за партой, положив голову на сложенные руки. Её разбудил звонок на перемену. Лена Звягина — та самая, из Ельца, которая каким-то чудом тоже поступила в академию (по блату, шептались девочки, но Лена просто была настойчивой) — толкнула её в бок: — Ань, ты чего? Ты храпела! — Не храпела, — пробормотала Анна. — Храпела. Тихо, но храпела. Учительница смотрела, но не разбудила — пожалела. Анна вытерла лицо ладонью. На рукаве остался след от слюны. Отвратительно. «Я разваливаюсь, — подумала она. — Прямо на глазах». После школы — репетиция в зале. Галина Сергеевна сегодня была на заседании, занятие вела её ассистентка — молодая девушка по имени Оксана, добрая, но требовательная. Анна встала к станку. Начала разминку. На третьем упражнении она перепутала правую и левую ногу. — Петрова, ты чего? — удивилась Оксана. — Это же базовый экзерсис. — Извините, — пробормотала Анна. — Задумалась. Она заставила себя сосредоточиться. Следующие десять минут шло нормально. А потом она споткнулась на простом шаге — просто запнулась о собственную ногу, как новичок. Ира Ковальчук усмехнулась: — Петрова, может, тебе в младшую группу? Там полегче. — Ира, не отвлекайся, — осадила её Оксана. Но Анна слышала смешки. Несколько девочек переглянулись. Лика улыбнулась своей хищной улыбкой — она не вмешивалась, просто наблюдала, как жертва истекает кровью. Анна стиснула зубы. «Я справлюсь, — сказала она себе. — Я просто устала. Завтра будет лучше». Но внутри она знала: завтра не будет лучше. Потому что завтра она снова не выспится.

***

— Аня, — сказала мама, глядя на неё с кухни. — Ты зелёная. — Нормальная я. — Ты спала сегодня? Вообще? — Спала. — Сколько? — Пять часов. — Этого мало. — Достаточно. Мама подошла, приложила ладонь ко лбу Анны. — Температуры нет. Но ты какая-то… стеклянная. — Мам, прекрати. Я просто устала. Французы через четыре дня. Потом отдохну. — Ты так говоришь уже месяц. А отдыха всё нет. Анна не ответила. Она съела ужин — через силу, потому что есть не хотелось — и пошла делать уроки. За столом она продержалась час. Тетрадь по математике расплывалась перед глазами. Цифры плясали, как чертики в пробирке. «Пять минут отдыха», — подумала Анна. Она положила голову на стол и провалилась в сон. Мама нашла её через полчаса — спящую, с ручкой в руке, над недописанным уравнением. — Господи, — прошептала мама. — Что ты с собой делаешь? Она укрыла дочь пледом. Не стала будить. Анна проспала три часа — до одиннадцати ночи. Проснулась с мыслью: «Тренировка. Ночная. Я пропустила». Она вскочила, схватила рюкзак, натянула толстовку. — Ты куда? — спросила мама. — В академию. У меня тренировка. — Какая тренировка в час ночи? — Ночная, мам. Я всегда так делаю. Мама посмотрела на неё — на красные глаза, на дрожащие руки, на лихорадочный блеск. — Аня, нет, — сказала она. — Ты не идёшь. — Мам, французы через четыре дня! — И ты пойдешь к ним больная? Или вообще не пойдешь, потому что свалишься? — Я не свалюсь. — Посмотри на себя. Ты уже свалилась. Анна открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Потому что мама была права. Она чувствовала себя так, будто внутри неё всё рассыпалось. Мелкие детали — внимание, память, координация — падали в пропасть одна за другой. — Я только на час, — сказала она тихо. — Нет. — Мама, пожалуйста. Мама смотрела на неё долго. Потом вздохнула: — До двенадцати. И чтобы в половине первого была дома. — Спасибо. Анна вылетела за дверь. Мама осталась на кухне, сжав кружку с остывшим чаем. «Я теряю её, — подумала она. — Не как дочь — как человека. Она исчезает в этом балете». Но остановить Анну было невозможно. Мама это знала.

***

Дима ждал её на лестнице, как обычно. Но сегодня его лицо было напряжённым. — Ты выглядишь ужасно, — сказал он вместо приветствия. — Комплимент от ночного призрака, — буркнула Анна. — Я серьёзно. Петрова, иди спать. — Я на час. — Ты не выдержишь час. — Выдержу. Она прошла мимо него в зал. Дима вздохнул и пошёл следом. Он не остался в коридоре сегодня — вошёл внутрь, сел на скамейку у стены. — Буду смотреть, — сказал он. — Чтобы ты не убилась. Анна хотела возразить, но не стала. Она начала разминку. Тело гудело, но слушалось. Анна сделала плие, батман тандю, ронд де жамб. Всё шло как по маслу. — Видишь? — сказала она Диме. — Я в порядке. — Ещё нет, — ответил он. Она перешла к связке — той самой, с прыжком, который Галина Сергеевна заставляла повторять двадцать раз. Разбег. Толчок. Прыжок. Поворот. Всё получилось. Почти идеально. Анна облегчённо выдохнула. «Может, я зря паниковала, — подумала она. — Может, организм привык». Она решила повторить. Для закрепления. Второй прыжок вышел хуже — приземлилась с глухим стуком, колено пронзила боль. Анна поморщилась, но продолжила. Она сделала третий прыжок. Четвёртый. На пятом начала замечать, что мир вокруг стал каким-то… нерезким. Как будто кто-то уменьшил контрастность. «Это усталость, — подумала она. — Пройдёт». Она решила сделать связку целиком. Музыка на телефоне заиграла громче. Анна пошла в пляс — прыжок, вращение, падение, подъём, жест рукой. На полпути она почувствовала, что ноги стали ватными. Совсем. Как будто они не принадлежали ей. «Ещё немного, — сказала она себе. — Ещё немного». Она приготовилась к прыжку. Разбег. Толчок. И в этот момент мир погас. Не постепенно — резко, как выключили свет. Перед глазами поплыли чёрные круги. Тело перестало слушаться. Она не чувствовала ни рук, ни ног, ни пола под собой. Она летела в пустоту.

***

Дима сидел на скамейке, смотрел, как Анна танцует. Он заметил, что она побледнела ещё на двадцатой минуте. Заметил, как её руки начали дрожать. Как взгляд стал стеклянным. Он хотел окликнуть её, но не успел. Она оттолкнулась для прыжка — и вдруг её тело обмякло в воздухе. Неуправляемое, как тряпичная кукла. Она падала лицом вниз, прямо на паркет. Дима рванул со скамейки быстрее, чем думал — колено взвыло от резкого движения, но он не почувствовал. Он успел подхватить её за секунду до того, как её голова встретилась с полом. Анна повисла у него на руках — лёгкая, как перо, бледная, с закрытыми глазами. — Петрова! — крикнул он. — Аня! Она не отвечала. Дима аккуратно опустился на пол, посадил её себе на колени, придерживая голову. Пальцами он нащупал пульс — слабый, но ровный. — Ты дура, — прошептал он. — Бешеная дура. Анна пошевелилась. Открыла глаза. — Дима? — голос был хриплым, едва слышным. — Я здесь. — Что случилось? — Ты потеряла сознание. Ты чуть не разбила голову. Анна попыталась сесть, но голова закружилась. Она упала обратно. — Лежи, — приказал Дима. — Не двигайся. — Я должна… репетировать… — Ты должна идти в больницу. Или домой. Но не репетировать. Анна закрыла глаза. Ей было стыдно. Не перед Димой — перед собой. Взрослая женщина, тридцать три года за плечами, а падает в обморок, как зелёная девочка. Но она и была девочкой. Телом. И тело сдалось. — Прости, — прошептала она. — За что? — За то, что ты теперь… переживаешь. Дима не ответил. Он сидел на холодном полу, держал её на руках, и думал о том, что эта девчонка — самая упрямая, самая безумная, самая живая из всех, кого он встречал. И она не имела права ломаться. — Вставай, — сказал он. — Я провожу тебя домой. — Не надо, я сама… — Я сказал — провожу. Не спорь. Анна не стала спорить. У неё не было сил даже на это. Они шли медленно. Анна опиралась на Диму — не потому что не могла идти, а потому что мир всё ещё слегка качался. Молчали. Снег падал на плечи, на волосы, на ресницы. Фонари освещали пустую улицу. — Дима, — сказала Анна. — М? — Ты прав. Я дура. — Я знаю. — Но я не могу иначе. Если я сейчас остановлюсь — я не начну снова. Я знаю себя. — Откуда ты себя знаешь? Тебе тринадцать. Анна промолчала. Как объяснить, что внутри неё живёт тридцатитрёхлетняя женщина, которая однажды остановилась — и потеряла всё? — Просто знаю, — ответила она. Дима не стал спрашивать дальше. Они дошли до её дома. Анна достала ключи, открыла дверь. — Спасибо, — сказала она. — Завтра в академию не ходи, — ответил Дима. — Отдыхай. — Не могу. Французы. — Ты французам нужна живая, а не в гипсе. Или в гробу. — Дима! — Прости, но это правда. Ты на грани. Ещё один такой прыжок — и ты сломаешь шею. Анна посмотрела на него. Его глаза были серьёзными, почти суровыми. — Ладно, — сказала она. — Завтра отдохну. — Обещаешь? — Обещаю. Она вошла в подъезд. Дима постоял ещё минуту, глядя на закрытую дверь. «Сломается или нет? — подумал он. — Выдержит или сдастся?» Он не знал. Но знал одно: он будет рядом. Хотя бы для того, чтобы поймать, когда она снова упадёт. Мама не спала. Она сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. Когда Анна вошла — бледная, с красными глазами, в мокрой от снега одежде — она не стала ругаться. — Иди в душ, — сказала мама. — Я согрею молоко. — Мам, я завтра в академию не пойду. Мама удивилась: — Почему? — Устала. Очень. Мне нужен день отдыха. Мама подошла, обняла её. Анна не сопротивлялась. Она стояла в маминых руках и чувствовала, как дрожит. Как внутри всё дрожит. — Отдыхай, — сказала мама. — Французы подождут. А ты — нет. Анна кивнула. Пошла в душ. Стояла под горячей водой долго — пока пар не заполнил всю ванную. Потом легла в кровать. Мама принесла молоко, укрыла пледом. — Спи, — сказала она. — Я рядом. Анна закрыла глаза. В голове крутилось: «Французы. Прыжок. Пластырь. Дима. Галина Сергеевна. Французы». Мысли путались, цеплялись друг за друга, как мокрые листья. Потом провал. Тишина. Темнота. Она уснула без снов.

***

Дима вернулся в академию. Не спал, сидел на подоконнике в конце коридора, смотрел на снег. Колено болело — тот старый мениск, который напоминал о себе каждый раз, когда он быстро бегал. Сегодня он бежал слишком быстро. «Поймал, — подумал он. — Успел. А если бы не успел?» Он вспомнил, как она падала — безвольная, белая, с закрытыми глазами. Как тряпичная кукла, у которой высыпалась душа. «Она убьёт себя, — понял он. — Не сегодня, так завтра. Если не остановить». Он не знал, как её остановить. Он сам был таким — в пятнадцать, до операции. Танцевал до крови, до обмороков, до слёз. Думал, что сила воли победит всё. Не победила. Он посмотрел на своё колено, потом — на звёзды. — Ты должна выжить, — сказал он тихо. — Кому-то же нужно танцевать за тех, кто сломался. Звёзды не ответили. Но Дима знал — они слышали. И, может быть, помогут. Хотя бы в этот раз.