Билет в один конец белой полосы.

      У каждого бога яви или вымысла было свое пристанище. Оно не было чем-то обязательным по закону, но неимение своей территории приравнивало божество этих двух групп к отшельникам.  У проводников же, как и у звездного строя, было свое собственное измерение, но, в отличие от вторых, к ним можно было свободно захаживать, а часть из них и сами имели свои отдельные дома. Не мало воплощений устраивали из своей обители общественное место, вроде того же дворца веселья или колыбели любви, но помимо этого был и ряд свободных для посещения мест, не присвоенных никому конкретному, как верховный суд или главный пантеон с отделами яви и вымысла, где и проводились еженедельные собрания. За возведение новой архитектуры отвечали силы нескольких богов.  Непосредственно того, кто делал заказ; Жизни — Душеньки; Воображения — Каллисто и Труда — Неркина. Воображение, как, кстати говоря, и в случаи с дворцом веселья, отвечала за дизайн и чертеж по желаниям заказчика. Труд воплощал в реальность по нему все неживое, а Душенька, соответственно, одушевленное.  Все это к тому, что Санчез понятия не имел, чего он хотел от своего места жительства. Ему и у Ники нравилось, но он знал, что двум полноправным богам не место под одной крышей. Хоть во дворце веселья и были личные комнаты каждого из участников комитета, они там не жили на постоянной основе… Воплощения делили территорию на постоянной основе только по каким-то веским причинам. Чаще всего так заявляли об отношениях.  Спросить совета он тоже не знал у кого. Любовь бы предложила что-нибудь, что понравилось бы ей, а Гвинсен… ну…  кажется, ему уж очень нравилось создавать себе задачи посложнее, иначе как объяснить его проживание на стройке Искушение не знал. В плане, обычной людской стройке. Только вот он ничего не сооружал. Стратегия еще очень гордился тем, что Время рассказал ему, что тот опередил людской прогресс в своих идеях, которые он даже не использовал больше нигде из-за существования отвечающих за архитектуру воплощений. Пока Санчез у него учился, он чувствовал себя тем самым маленьким шариком, что катился по выстроенной Гвинсеном полосе препятствий. Сущий кошмар.  Удача. Санчез посчитал, что это было бы странно вот так лезть к нему на следующий же день. Если бы Азарт его не пригласил во дворец, они бы даже не встретились. Да и вообще, вдруг Пугода там сегодня не будет? Интересно, конечно, было, какой могла быть обитель у него, если она вообще была. Что-то наполненное случайностями, где никто, кроме него бы не смог находиться или, наоборот, что-то лишенное смысла, как открытие им тех дверей?  Санчез сидел на самой обычной веревочной качели под ивой рядом со столовым залом колыбели, наблюдая за тем, как местные служащие, в основном юные девушки бегали туда-сюда, накрывая на стол.  Санчез вспомнил, как Стратегия терпеть не мог трапезничать здесь с Любовью, да и вовсе приходить в ее владения. Искушение какое-то время не решался спросить его почему так; зачем вообще Гвинсен пошел на его создание, если не любил это место. Но в конце концов он все же поинтересовался.  «Я не отношусь к этому месту хуже, чем к остальным. Просто оно для меня особенное. Влюбленность среди существ с сознанием не спрогнозируешь. Я не могу ее просчитать, и, вполне вероятно, сам я никогда ни в кого не смогу влюбиться. Но мне было интересно, что получится из совмещения наших способностей.  Как обычно, я просчитал все до мельчайших подробностей и пришел к искушению. Не буду врать, я подумал, что в тебе не было острой необходимости. Но я так и не смог выбросить из головы эту переменную, которая мне не была подвластна. Если я хотел ее покорить, мне тоже нужно было поступить, так, как я бы не стал.» «Но решающим фактором как раз и послужило то, почему мне не нравится обедать тут. Ты не задавался вопросом, почему почти вся прислуга здесь — это юные девы?» «Им всем разбили сердце, и они покончили с собой.» «Все мы реагируем на сильные всплески нашей стези на Земле, и, к сожалению, для Ники нередко это момент, когда перед смертью человек думает о возлюбленном. Она пытается дать второй шанс тем, кого ее влияние так сильно искушало, но успело принести лишь одни страдания.» «И мне захотелось показать ей, что ты несешь в себе не только ее боль.» «Я поступил не так, как сказали мне данные, а как я сам чувствовал. Ты для меня личное, в отличие от всех остальных, даже Порядка. И я более чем удовлетворен конечным результатом.» «Наверное, в каком-то смысле, раз именно я требовался для твоего создания, то я пытался доказать и себе, и Ники, что совмещение стратегии и любви может привести не только к катастрофе.» Санчез тогда совсем не нашелся, как ответить. Он ожидал чего угодно, но не этого. Тем более Ники относилась к нему и впрямь почти как к сыну, а не какому-то проекту с определенной целью и уж тем более не как ко врагу. Однако, она и впрямь рассказывала ему, насколько его сила могла быть пагубна на примере навязанной тем веры людей.  В реальности человека создала Жизнь, чем положила конец правлению Вселенной, что бесконечно разрасталась в поиске той самой отправной точки, по достижению которой он сможет остаться наблюдателем.  Однако, человеческому роду нужно было более доступное и убедительное, насколько бы это абсурдно не звучало, объяснение.  Может и стоило пустить все на самотек и позволить тем самим прийти к своей вере, но боги не были такими уж скромными и бескорыстными. Как те, кто стоял за всей материей, они тоже хотели признания, даже если завуалированного. Они желали, чтобы люди поклонялись чему-то, что пошло от них.  Тогда и были созданы Вера — Диамкей и Любовь, а вместе с тем выдумана поведанная человечеству история. Двое до сих пор являлись единственным, о чьем существовании люди знали. Точнее, предполагали о нем. Считалось, что Диамкей стоял за созданием всего сущего. Что Вера со скуки сотворил первых двух людей по своему подобию и поселил их в своем райском саду. Они могли довольствоваться всем, что там находилось, за исключением одного клюквенного кустарника, которым Диамкей дорожил, как своим первым творением.  Со временем один человек начал сомневаться в божьем слове. Он начал верить, что в ягодах хранилась кровь Веры, испив которую, создание получило бы часть его силы. Вместе с тем видя, как внешне похожи были они с их покровителем, со временем дурные мысли разрослись еще сильнее, и тот начал верить, что они были родственниками Диамкея, кой украл у них их долю.  Второй человек был влюблен в спутника и долго отговаривал от посягательства на священные ягоды, но искушение божьей силой в конце концов возымело над ним, и человек, обливаясь самым обычным соком, поглощал ягоду за ягодой, так и оставшись в итоге ни с чем. Будто сам сад отвернулся от него, и вскоре Диамкей расправился с ним на глазах второго человека и оставил его тело гнить и удобрять почву вокруг этого самого куста.  В ответ на горе второй особи, Вера подарил ему нового спутника, в которого он вложил еще больше стараний. Выживший человек полюбил и его, но истории было суждено повториться.  На третий раз первый человек решил сам полностью уничтожить куст, спасая от трагичной участи нового возлюбленного. Тогда, вместо наказания Вера нарек человека Любовью, возложив на голову клюквенный венец. Несмотря на пережитые мучения, Любовь прониклась чувствами и к своему создателю. Она отпустила горе и уговорила его послать больше людей на землю, где они бы верили в свое природное равенство со всем окружающим, но поклонялись небесам.  Пускай история была вымыслом, она считалась важной и среди воплощений. То, что искушение играло в ней не последнюю роль, на тот момент даже еще не получив своего покровителя, оставило тогда на Санчеза свой отпечаток.  Хоть это было и не так, тяжело было отделаться от мысли, что, чем моложе бог, тем менее он значим. Однако, благодаря людской вере и ответу Гвинсена, Санчез очень быстро понял, что уж в его случае верить в эту идею — совсем быть плененным гордостью.  Может, ему проговорить с Диамкеем? Величественный собор Веры стоял в центре реплики сада из истории. Разве что клюква была не в единственном экземпляре. Само здание было выполнено в готическом стиле и испещрено рубинами, словно ягодами.  Большую часть своего времени Диамкей проводил здесь, выслушивая молитвы людей. В редких случаях он передавал просьбу другим воплощениям, чтобы те подсобили указанному человеку, однако самолично никогда не вмешивался. Лишь выслушивал. Соответственно, он никогда и не благословлял никого.  Разумеется, люди могли хранить веру не только в Бога, но самые большие и сильные ее источники все равно исходили именно от верующих. На то их так и называли. Они могли бы быть идеальными кандидатами, но Диамкей считал, что разобьет им сердце правдой. Он же этого не хотел. Так что в соборе никто не служил. Санчез постучал в высокие алые двери. Изнутри звук эхом разнесся по залу, не представляя возможности остаться незамеченным. Послышалось приглушенное: — Входите!  На возможность проскользнуть даже в маленькую щелку потребовалось намного больше усилий, чем Санчез представлял. А тяжеленные двери — это был обязательный атрибут для желающих покрасоваться? Зайдя внутрь, Искушение сразу обомлел от архитектурного чуда перед глазами. Каждый сантиметр испещрен деталями, да такими, что вечность можно было разглядывать. Никто бы в здравом уме не решился взяться за такую работу, кроме божеств.  Одни только витражи чего стоили, иллюстрирующие важные исторические события.  — Нравится? Санчез резко опомнился. Диамкей стоял за кафедрой близь конца помещения, облокотившись на лежащую на ней книгу локтем. Учитывая перо в его руке, кажется, до прибытия гостя он что-то записывал туда.  Искушение даже не знал, какое-тут слово подобрать, в итоге остановившись на простом: — Очень.  И очень Диамкей был доволен собой, услышав ответ.  — И зачем же само Искушение ко мне пожаловало сегодня? Было немного неловко говорить на таком большом расстоянии, так что Санчез решился подойти ближе. — Да, вот, вспоминал людскую религию и мне стало интересно, как мое упоминание там повлияло на их веру… — О-о-о, это ты по адресу. Будешь чай? Санчез неуверенно кивнул. Он не ожидал такого гостеприимства от кого-то столь важного.  Диамкей провел его в глубь собора, куда бы уже нельзя было пройти обычным посетителям, работай собор как церкви людей.  Странноватое и даже немного причудливое выходило сочетание из такой архитектуры и обычных жилых комнат, но как бы бог не веселился… лишь бы не спился. То, что эта поговорка разошлась аж до звездного строя из-за одного единственного воплощения и стала причиной его известности, многое говорило о случайно созданном боге чревоугодия — Жирафе…  И вот, перед ним уже стояла такая же изящная, как и все окружение, чашка с ничем иным, как клюквенным чаем.  Диамкей уже с большим интересом изучал Санчеза, заметно наклонившись вперед и устроив голову на двух руках со сцепленными пальцами. — Так, а что там вообще сейчас новоиспеченным Богам рассказывают про религию человечешек?  Искушению было даже как-то неловко. — Честно, я даже не уверен, что это было обязательной программой. По большей части меня готовил Стратегия, но рассказывала только историю появления людей Любовь.  Диамкей выглядел по-детски расстроенным. — Беспредел какой. К выходу в люди нынче совсем не готовят чтоли? Хотя, даже не вспомню, когда Гвинсен последний раз на Землю спускался…  На самом деле Санчезу рассказывали о том, как обычно воплощения взаимодействовали с людьми, но про веру ничего не упоминали. Большинство Богов ведь не были с ней никак связаны. А закон о материальном появлении перед людьми никто и без того не решался нарушать. Индивиду просто сотрет память Воспоминание, зато тебя дай Закон не усыпят.    Искушение попробовал отшутиться: — Да пока он спланирует свой поход, человек уже от старости скончается. Диамкей ухмыльнулся. — И то верно. А ты сам то уже успел наведаться к кому-нибудь снизу?  Санчез отрицательно помотал головой, глотая порцию чая. Ему бы для начала с местом жительства разобраться, а уж потом таким заниматься.  А вообще, взаимодействие со смертными было до жути простым. Бог сосредотачивался на том, где его сущность была активна, возникал в одном из этих мест и наблюдал какое-то время, пока не решит, что ему делать.  Учитывая, сколько на планете людей, выбор обычно как раз таки и был самой сложной частью. Многие божества вовсе не парились и приходили к самому сильному источнику в моменте, просто чтобы насладиться своим проявлением в чужой жизни и, может, благословить человека. Если вообще приходили. Кому-то вроде Стратегии было совсем не до этого. Санчезу думалось, что тот не заметил бы, если бы какой-то человек продумал план по захвату мира… Ну а говоря о тех, кто задумывался над выбором, там уже у каждого свой подход был.  Кстати, а разве Пугод, вспоминая о Смерти, не дал понять, что реагирует именно на риск, а не везение?.. Может, и на то и на другое? Но ведь шансы он изменять никак не мог, так почему они считались за часть его сущности? Вероятно, Санчез чего-то не знал… — Ну, успеешь еще. Так вот, с чего бы начать, — он задумчиво хмыкнул, — в некоторых местах ты вообще стоишь почти на равне с убийством. Что ж, это было ожидаемо. Он мягко улыбнулся. — Если это только начало, то страшно представить, что может быть дальше… Вера усмехнулся. — Да это я так, сразу в гущу. Вообще, одной сказкой о сотворении людей же все не ограничивается. Там к тебе в ряд еще не мало наших свояков приписывают. Того же Жирафа.  Н-да, на момент моего появления, конечно, никто особо не задумывался о том, что будет, если вас создадут. Точнее, расчет шел на то, что вас все равно никто спрашивать не будет. Но да ладно, ты ведь про себя узнать пришел. Вообще, на тебя и впрямь самый большой упор после меня с Ники. Доходит и до того, что любое постыдное деяние к тебе приписывают. Точнее, его мотивацию. Что-то вроде: ну, раз хочется достигнуть какой-то цели, то она человека, значится, искушает. — Звучит так, как будто нужно совсем ничего не делать и желательно не дышать…  — Ну да, тот еще бред. У тех, кто в здравом уме, изначальным посылом считается то, что нужно уметь довольствоваться тем, что есть, и защищать родных. Потом еще идут всякие другие заветы, но там уже не про тебя.  А ну, кстати, из более или менее логичного, из-за тебя воровство в монастырях карается куда сильнее, чем просто по закону.  — Даже если это, например, бездомные дети?  Диамкей пожал плечами. — Выбор есть всегда. В случае, когда якобы его нет, как раз обычно в церковь и принимают за побитый вид. — А ты сам согласен с этим? — Ну, меня тоже не то чтобы кто-то спрашивал, когда все только формировалось. Но, вообще, скорее да.  Хотя, конечно, воплощениям куда сложнее понять концепцию смерти. Думаю, не нам судить, что там для людей считается хуже.  Интересно тогда, а что сам Смерть думал об этом? Он, наверное, был к людям ближе всех остальных. Видел их души, что являлись невероятно крохотной частичкой Вселенной. У богов их не было. Насколько Санчезу было известно, вся эта система сбора и поставки душ была самой запутанной вещью на небесах. Ему ее объясняли, конечно… но Искушение половину не понял. Погодите, а разве Вера там тоже не был замешан? — А я правильно помню, что ты играешь не последнюю роль во всей этой душевной душевой душной системе?  У Диамкея глаза загорелись. — Все верно. Значит, хоть что-то тебе полезное да рассказывали! — Я, если честно, половину не понял тогда… Зря он это сказал. Санчез только что подписал себя на длиннющую лекцию про всю систему с чересчур многими подробностями, которые он забудет буквально через пару часов, ведь в жизни они все равно ему никогда не пригодились бы.  Вера тараторил безумолку, пока Санчез лениво жевал клюквенный мармелад в шоколаде. На самом деле, довольно вкусно. А этот помешанный употреблял что-нибудь кроме этих ягод? Впрочем, есть то Богам было необязательно, так что вряд ли… Ну, основное он, кажется, все-так вынес из всего монолога… Души — или, как иногда называл их Диамкей, — блесточки служили чем-то вроде шпионского жучка. Жить на Земле все могли и без него, а вот уже на небесах тем же благословенным восстановить их образ можно было только по этим блестючкам, меняющих свои характеристики в течение жизни носителя.  Души умерших до 40 лет или убитых до 60 сразу отправлялись обратно на землю, не проходя ‘очищения’. Остальные, если их не перехватывали, возвращались во Вселенную, сбрасывали свои характеристики, и только потом снова опускались на Землю.  Знания с Воспоминаниями отслеживали особо выделяющихся людей еще при жизни, вроде Чайковского, Шекспира или Да Винчи. Задача Веры была в мельчайших подробностях задокументировать их жизнь, а Смерть должна была перехватить их искру до того, как она подымется на небеса, запечатать ее и поместить в альманах вместе с биографией. В конечном счете душа либо оставалась увековеченной среди богов, и ее мог в любой момент благословить любое интересующееся воплощение с разрешения Закона, либо ее могли решить вновь отправить на землю не очищенной ради определенной цели, а потом опять запечатать после смерти носителя.  Кроме этого Смерть имел право и сам отлавливать приглянувшиеся ему души, если они не были претендентами на попадание в коллекцию альманаха, или не были благословлены. Никто правда не знал, что он потом с ними делал…  Вообщем, покидал Санчез собор с кружащейся головой и не особо вдохновленный на возведение шедевров архитектуры…