Ледяная ведьма

26 апреля 2008 г. В отель он вернулся, не помня дороги. Просто аппарировал, и оказался в своём номере, где было темно и тихо. Он не зажёг свет. Свет был не нужен. Он сел в кресло у окна, не снимая пиджака, и уставился на огни ночного Лондона. Город спал. Эли, наверное, уже спала или лежала в постели и думала о том же, о чём и он. Он открыл глаза и посмотрел на свои руки. Пальцы отказывалсь слушаться – они жили своей жизнью, мелко и предательски дрожа, как будто хотели убежать. И тогда он начал думать. Не просто вспоминать, а анализировать, как анализировал руны. Холодно. Методично. Безжалостно. Он уехал на десять лет. За это время можно было построить новую жизнь, забыть старые обиды, перестать оглядываться. И он пытался. Он убеждал себя, что у него получилось. Флоренция, работа, случайные связи, — всё это должно было заполнить пустоту, которую она оставила. Но пустота не заполнялась. Она лишь притворялась заполненной, а потом, в тишине ночей, разверзалась снова, и он лежал без сна и думал о ней. Где она? Как она? Счастлива ли? Он не смел спрашивать. Не смел писать. Не смел напоминать о себе. Он знал об Огюсте. Знал с самого начала. Пэнси рассказывала: "у Эли появился кто-то. Француз. Полувейла. Он в неё влюблён, а она… ты же знаешь Эли. Она не подпускает близко". Тео слушал и кивал, и делал вид, что это ничего не значит. Он сам выбрал уехать. Он сам выбрал молчать. Он не имел права ревновать. Но он ревновал. Каждую ночь. Каждую картину, которую Огюст заказывал у него для неё. Да, он знал и это. Знал, что Огюст — посредник. Знал, что каждая картина, которую он рисует для "одной прекрасной дамы", на самом деле для Эли. Он рисовал для неё годами. Он рисовал, потому что это был единственный способ быть с ней. Через холсты. Через краски. Через свет. Через Огюста, который был тем, кем Тео быть не смел. Тем, кто имел право быть рядом. Пэнси и Драко пытались. Они звали его обратно. Говорили, что он не прав. Что она ждёт. Что она любит. Но он не верил. Не смел верить. Она не ответила ему тогда, в Большом зале, когда он признался ей в любви. Она промолчала. И он принял это молчание как приговор. Как знак того, что он не нужен ей. Что он никогда не был нужен. Прошло время. Много времени. Всё осталось там, в прошлом. У неё своя жизнь, которую она выстраивала годами, по кирпичику, преодолевая холод, проклятие, одиночество. У неё карьера, друзья, Огюст. У неё — стабильность. Он не смел рушить то, что она построила. Не смел напоминать ей о том, что было тогда. О том мальчике, который признался ей в любви, а потом исчез. О той боли, которую он ей причинил. Она ни в чём не виновата. Только он. Только его трусость. Только его бегство. И вот теперь он вернулся. Вернулся, потому что его позвали как эксперта. Потому что Гарри сказал: "Ты нужен".И он приехал, убеждая себя, что это только работа. Только руны. Только дело. Он здесь не для того, чтобы воскрешать прошлое. Он здесь для того, чтобы помочь остановить убийцу. А потом был этот вечер. Она сидела рядом на диване, и её плечо почти касалось его плеча. Она улыбалась. Она говорила об Огюсте с лёгкостью, и эта лёгкость резала его без ножа. Он слушал и думал: "Она счастлива. Она устроила свою жизнь. Она не думает о тебе". И тогда он сказал то, что не имел права говорить. Обвинил её в использовании. Обвинил Огюста в слабости. Он позволил себе забыть, что он здесь не для этого. Он здесь для дела. А потом был поцелуй. Она ответила. Она потянулась к нему, и он почувствовал, как рушится всё, что он строил десять лет. Все его защиты. Все его оправдания. Всё исчезло в одно мгновение. И теперь он сидел в тёмном номере и думал: что он наделал? Она была опьянена. Не сильно, но достаточно, чтобы её обычная сдержанность дала трещину. Достаточно, чтобы она позволила себе то, чего никогда не позволила бы в трезвом уме. Она сейчас так уязвима. Дневник открыл ей правду о Мраксах. Расследование давит. Проклятие высасывает силы. А он… Он воспользовался этой трещиной. Он позволил себе забыть. Он позволил себе быть мужчиной, которым не имел права быть. "Ты уязвима сейчас, — скажет он ей завтра. — Я воспользовался моментом". И это будет правдой. Самой страшной правдой, которую он когда-либо произносил. Он действительно воспользовался. Не её телом, но состоянием. Её усталостью. Её болью. Её одиночеством. Он воспользовался всем этим, чтобы на минуту почувствовать себя тем, кем он не был. Тем, кто имеет право. Тем, кто достоин. Он не был достоин. Он знал это всегда. Знал с того дня, когда уехал. Знал с того дня, когда она не ответила ему. Он не смел надеяться тогда. Не смеет и сейчас. Огюст — вот кто был достоин. Тот, который остался. Тот, который был рядом. Тот, который мог дать ей тепло без условий, без требований, без риска. Огюст был безопасен. Он не разбил бы ей сердце, потому что она никогда не давала ему такой возможности. Она держала его на расстоянии, достаточном, чтобы не обжечься. Она построила вокруг себя ледяную стену, и Огюст стоял по ту сторону — близко, но не внутри. А Тео? Тео был внутри с самого начала. С восьми лет. И именно поэтому он был опасен. Он мог сделать ей больно. По-настоящему, смертельно, бесповоротно. И он уже делал. Он должен был отступить. Сейчас. Пока не поздно. Пока она ещё может вернуться к своей безопасной, удобной жизни. Пока она ещё может быть счастлива с Огюстом. "Потому что так будет лучше, — сказал он себе, наливая огневиски. — Для неё. Потому что я не имею права рисковать. Потому что она ни в чём не виновата. Только я. Только моя трусость. Только моё бегство". Он сделал глоток. Виски обожгло горло, но не согрело. Ничто не согревало. Он не помнил, как уснул. Провалился в темноту, полную обрывочных снов, в которых она улыбалась ему, а потом исчезала. Проснулся на рассвете с тяжёлой головой и ещё более тяжёлым сердцем.

***

Он пришёл в Министерство раньше всех. Коридоры восточного крыла были пусты, и его шаги отдавались гулким эхом. Он сел за свой стол, разложил бумаги, сделал вид, что работает. Но мысли были не здесь. Они были там: у её двери, в её глазах, в её губах, у её ног. Он знал, что она придёт. Знал, что она войдёт без стука — она всегда входила без стука в последние дни. И он должен быть готов. Он репетировал слова, которые скажет ей. "Это было ошибкой. Этого не должно было случиться. Ты уязвима сейчас. Я не должен был". Он повторял их снова и снова, и каждое из них было ножом в его собственном сердце. Но он должен. Должен защитить её даже ценой её ненависти. Даже ценой своей собственной души. Огюст будет рядом. Огюст утешит её. Огюст — безопасный, удобный, любящий Огюст даст ей то, что Тео дать не мог: стабильность, тепло без риска, любовь без боли. Дверь открылась. Она надеялась. Она ждала, что он скажет… Что? Что любит её? Что мечтал о ней двадцать лет? Что не может без неё дышать? Он не мог. Он не имел права. Он отвёл взгляд. Посмотрел на свои руки, на шрамы, на бумаги — куда угодно, только не на неё. Потому что если бы он посмотрел — он бы не смог. — Это было ошибкой, — произнёс он, и каждое слово падало, как камень в ледяную воду. Три чёртовых слова… Она перестала дышать. Он услышал короткий, оборванный вдох, за которым не последовало выдоха. Затем её голос был ровным. Почти. Но он слышал, как он дрожит, и эта дрожь резала его без ножа. “Я поняла”. Он заставил себя поднять глаза. Заставил себя смотреть на неё. На её бледнеющее лицо, на её расширенные зрачки, на её губы, которые только что улыбались, а теперь сжались в тонкую линию. "Да, — подумал он. — Именно так. Я воспользовался твоей слабостью, твоим состоянием, твоим одиночеством. Ты была пьяна. Ты была уязвима. А я — я забыл, что я здесь... Я забыл, о чём Гарри предупреждал. Я забыл, что не имею права". — Ты не сделал мне больно, — сказала она. "Эли, любимая, я должен сделать это сейчас, потом будет больнее". "Скажи ей. Скажи правду. — кричало все внутри. — Скажи, что ты любишь её. Что ты не можешь без неё. Скажи, что ты идиот, но ты любишь её". Он не сказал. — Я поняла, — произнесла она, и её голос стал другим. Холодным. Таким, каким она разговаривала с подсудимыми на допросах. — Ты всё сказал. Это была ошибка. Мы взрослые люди. Это ничего не значило. Он вздрогнул. Дверь закрылась с тихим, вежливым щелчком. Он сидел за столом, глядя на закрытую дверь, и не мог пошевелиться. В груди была пустота. Огромная, холодная, всепоглощающая. Он сделал то, что должен был. Правильно? Да. Правильно. Потому что он не имел права. Потому что она заслуживала лучшего. Потому что Гарри был прав — он мог её сломать. И он только что доказал это. Но почему тогда так больно? Он опустил голову на руки и закрыл глаза. — Я люблю тебя, — прошептал он в пустоту, зная, что она не услышит. Он сидел здесь, раздавленный собственной правотой, и не мог ничего исправить. Потому что так было правильно. Потому что так было нужно. Потому что так он защищал её — от себя. От своего прошлого. От своих ошибок. Но от этой защиты было только больнее. Он опустил голову на руки. Пальцы всё ещё дрожали — он сжал их в кулаки, но это не помогало. Перед внутренним взором стояло её лицо. Не то, каким оно было минуту назад, а то, каким оно было в начале разговора. Она ждала… Она вошла в его кабинет, и он увидел то, чего не видел никогда за десять лет: она не защищалась. Не строила стен. Не пряталась за маской. Она пришла к нему. К нему! Беззоружной, верящей, надеющейся. И он разрушил это. Он, который поклялся себе, что больше никогда не причинит ей боль. Он, который вернулся в Лондон, чтобы защищать её. Он только что сделал ей больнее, чем кто-либо когда-либо… — Что я наделал…. Дурак… Какой же дурак! Он заставил себя встать. Ноги были ватными, чужими, непослушными. Он опёрся о край стола. Документы, разложенные перед ним, потеряли смысл. Руны, карты, схемы, запросы других отделов, которые решили воспользоваться моментом присутствия в Лондоне эксперта его уровня, — всё это было ничем по сравнению с тем, что только что произошло. Он посмотрел на часы. Прошло, может быть, пять минут с тех пор, как она ушла. Всего пять минут. Мир не рухнул. Солнце не погасло. Где-то в коридоре авроры смеялись над чьей-то шуткой, и этот смех резал его, как осколками стекла. Он вышел из кабинета. Не потому что хотел, а потому, что не мог сидеть на месте. Ноги сами понесли его по коридору, и он не заметил, как оказался у двери Гарри Поттера. Дверь была приоткрыта. Он не собирался заходить. Он просто остановился, прислонился плечом к стене. И увидел её. Она сидела за своим столом напротив, через коридор, и её дверь тоже была открыта. Она не видела его. Её голова была опущена, она перебирала пергаменты, и он мог смотреть на неё, не будучи замеченным. Она уже была другой. Он не знал, как объяснить это словами. Она не изменилась внешне: та же мантия, тот же пучок волос на затылке, тот же профиль, который он знал наизусть. Но что-то исчезло. Что-то неуловимое. Может быть, свет, который горел в ней ещё четверть часа назад. Его больше не было. Вместо него была прямая, холодная и недоступная женщина, которую он встретил в первый день в Министерстве. Она перелистывала бумаги, и её движения были чёткими, механическими, лишёнными той мягкости, которую он видел утром. Она подняла голову, чтобы ответить на вопрос пробегавшего мимо аврора, и он увидел её глаза. Пустые. Как у человека, который только что закрыл дверь в самую глубокую часть себя и выбросил ключ. Он отвёл взгляд. Не мог смотреть. Вернулся в свой кабинет, закрыл дверь и сел за стол. Работа не шла. Он пытался читать отчёты, но буквы расплывались. Он пытался думать о рунах — мысли возвращались к ней. К её пальцам, которые она сжимала в замок, когда нервничала. К её медальону, который она, наверное, уже сняла. Он не видел его на её шее, когда заглядывал в кабинет, и это ударило его сильнее, чем он ожидал. Медальон, который он восстанавливал годами. Algiz, Gebo, Wunjo. Защита. Дар. Радость. Он хотел дать ей тепло. Он дал ей боль. — Дурак… К вечеру он снова увидел её. В коридоре, когда она шла к лифту. Она прошла мимо, не замедлив шага, и на её лице было то самое выражение, которое он уже научился ненавидеть: вежливое, отстранённое, безупречно профессиональное. Она кивнула ему — просто кивок, просто дань этикету, — и произнесла: "Доброго вечера, мистер Нотт". Не "Тео". Не "ты". "Мистер Нотт". Это резануло его, как лезвие, но он ответил тем же: "Доброго вечера, мисс Монтегю". Она даже не моргнула. Просто пошла дальше, и её шаги стихли в конце коридора. Он стоял и смотрел ей вслед, и в голове у него звучали слова, которые он не сказал. "Я люблю тебя. Я не хотел. Я идиот. Прости". Но она уже не слышала. Она уже была за стеной.