Ледяная ведьма

26 апреля 2008 г. Она смотрела на своё отражение и думала: вот оно. Вот чего она боялась. Вот почему она строила ледяные стены. Вот почему она не верила в счастливые концы. Потому что каждый раз, когда она позволяла себе надеяться, кто-то — нет, не кто-то, а именно он, всегда он, — разбивал эту надежду вдребезги. Она поднесла руку к шее и коснулась медальона. Золото было тёплым. Оно всегда было тёплым. С того самого вечера, когда маленькая коробочка легла на коврик у двери. Algiz, Gebo, Wunjo. Защита. Дар. Радость. Три руны, которые он вырезал сам. Конечно она знала это, хотя он никогда не признавался. Три обещания, которые он так и не сдержал. Она расстегнула цепочку. Движение вышло медленным, почти торжественным, как ритуал, который она совершала в одиночестве. Медальон скользнул в её ладонь — всё ещё тёплый, всё ещё живой, — и она посмотрела на него. На изумрудную "S", мерцающую в утреннем свете. На руны, вырезанные неровно, с той тщательностью, какая бывает только у человека, который вкладывает в работу душу. На золото, которое он восстанавливал годами, думая, что она не узнает. — Ты ошибка, — прошептала она. — Как и всё остальное. Она положила медальон в ящик стола. Не выбросила. Она не могла его выбросить, но убрала с глаз. Спрятала, как прячут улику, которая больше не нужна. Холод начал возвращаться почти сразу. Он поднимался откуда-то изнутри медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещину в камне. Кончики пальцев заледенели первыми. Затем запястья. А а ними и локти, плечи, грудь. Через минуту она стояла у окна, и дыхание её вырывалось облачками пара, а на ресницах снова выступил иней. Она не пыталась его остановить. Она вообще больше ничего не пыталась остановить. Только реку, которая посмела разбушеваться в сознании и просочиться сквозь ледяные стены. Она думала о том, как это могло произойти? Как одна поездка вместе в Монтегю-мэнор смогла так всё изменить. Да… раскол произошел там, где она не смогла удержать себя и позволила себе посмотреть, что будет дальше. Она все же смотрела все десять лет и ждала, что же будет дальше. Ну, посмотрела. Это не он сделал больно — она сама позволила. Она позволила себе чувствовать. Да, он прав, это было ошибкой. Он бы ушёл если не сейчас, то позже. Лучше сейчас. Она опустилась на стол и закрыла руками голову. "Счастливых концов не бывает". В голове летели нескончаемым потоком мысли, она не стала их останавливать и анализировать. Только на одной она остановилась. Задержала, осмотрела со всех сторон. "Только это имеет значение, остальное всё потом". Она подняла голову, и её взгляд упал на подоконник. Сухой, сморщенный скелет, похожий на маленький укор, который она так и не выбросила. Почему-то казалось, что это станет окончательным признанием её неспособности заботиться о живом. Теперь она взяла горшок в руки. Подержала. И бросила в мусорное ведро. Звук вышел глухим, почти удовлетворяющим. Засохшие листья хрустнули и осыпались на дно. Она подошла к столу. Эбеновая палочка лежала там, где она оставила её утром, — рядом с недописанным отчётом. Олливандер сказал ей в одиннадцать лет: "Эбеновое дерево, сердцевина — перо феникса. Редкое сочетание. Подходит для тех, кто привык сражаться в одиночку".

***

День прошёл как обычно. Внешне — совершенно обычно. Она провела совещание, выслушала доклады, подписала три отчёта и один запрос на дополнительные полномочия для группы Доусона. Она разговаривала с аврорами — ровно, спокойно, с той же холодной вежливостью, что и всегда. Она даже улыбнулась один раз, уголками губ, когда молоденькая практикантка из Отдела Тайн принесла ей кофе и расплескала половину на блюдце. Улыбка вышла почти настоящей. Никто не заметил, что что-то не так. Никто, кроме, возможно, Гарри, который задержался в дверях её кабинета на несколько секунд дольше обычного, нахмурился, но ничего не сказал. Они приглядывали друг за другом, всё началось ещзе семь лет назад, когда были на задании и Гарри от отчаяния и боли потери был готов был применить Непростительное, но Эли почувствовала намерение и выбила палочку из его руки. Это был рефлекс, физическое движение руки, отточенное еще в Хогвартсе при нападениях испенцкионной дружины Амбридж – тогда Эли приглядывала за Драко, теперь – за Поттером. Это всегда была та граница, которую непозволительно было перейти. С тех пор они молчаливо приглядывали за состоянием друг друга и не позволяли совершать ошибки. Это было разумным. Она работала до вечера. Когда коридоры опустели, а за окнами сгустились сумерки, она собрала бумаги, заперла кабинет и аппарировала домой. Всё как всегда. Всё под контролем. Дома она сняла мантию, повесила её на вешалку и прошла в гостиную. На подоконнике выстроились в ряд пустые горшки. Всё, что осталось от попыток Пэнси научить её заботиться о живом. Она брала их один за другим и бросала в мусорный мешок. Когда мешок наполнился, она вынесла его во двор и швырнула в контейнер. Горшки разбились с глухим, удовлетворяющим стуком. Керамические осколки посыпались на дно, и звук этот был похож на аплодисменты. Тихие, ироничные, горькие. Она вернулась в квартиру. Прошла в спальню. Стеклянная змея стояла на тумбочке. Она смотрела на змею долго — может быть, минуту, может быть, десять. Затем всё же взяла змею в руку. Стекло было ледяным — или это её пальцы стали такими. Она сжала его не сильно, просто проверяя, насколько оно прочное. Оно было очень прочным. Как и всё, что он делал. Как и всё, что он разрушал. Она не стала разбивать змею. Не посмела или не захотела. Это было неважным. Не сейчас. Вместо этого она открыла ящик тумбочки, положила фигурку внутрь и задвинула ящик до упора. И начала замораживать. Это был старый, проверенный, отработанный годами практики метод. Она знала, как это делается. Она уже делала это десять лет назад и нужно было сделать снова. С каждым разом это становилось легче. Привычнее. Почти рутинно. Она закрыла глаза и представила ледяную стену. Не ту, что дала трещину за последние дни, — новую. Чистую. Гладкую. Она строила её слой за слоем, и каждый слой был воспоминанием, которое она замораживала. Вот его глаза в детской гостиной Монтегю-мэнора — золотистые искры, которые она увидела впервые, когда ей было семь. Слой. Заморозка. Вот его голос в подземельях Слизерина, когда он протянул ей стеклянную змею: "Эту сделал, мечтая о тебе". Слой. Заморозка. Вот его лицо в Большом зале после битвы, когда он сказал: "Я люблю тебя", — и ушёл. Слой. Заморозка. Вот его возвращение. Его запах — древесный, с цитрусовой нотой. Его пальцы, кладущие дневник на её стол. Его тихая забота — чай с жасмином, тёплый, не горячий, именно такой, какой она любила. Слой за слоем. Заморозка за заморозкой. Вот медальон. Algiz, Gebo, Wunjo. Защита. Дар. Радость. Тепло на её груди, к которому она почти привыкла. Слой. Заморозка. Слой. Заморозка. Слой. Заморозка. Её река в сознании стала почти неподвижной… Она открыла глаза. Стена стояла. Не такая высокая, как та, что была раньше, но достаточно прочная. Совершенно гладкая. Безупречная. Она легла в постель, укрылась одеялом и закрыла глаза. Холод внутри больше не пульсировал болью. Он стал ровным, спокойным, почти убаюкивающим. Как в старые времена. Как до его возвращения. Как всегда. "Это было ошибкой, но я выучила урок", — она закрыла сознание, словно перелистнула страницу.

***

Следующие дни слились в один бесконечный, монотонный марафон. Она работала. Спала. Ела: редко, через силу, только то, что появлялось в холодильнике дома. Она не плакала. Не злилась. Не кричала. Она просто функционировала. Как часы, как механизм, как хорошо отлаженная машина. С Тео она была безупречна. Именно это слово она выбрала. Безупречна. Когда он входил в её кабинет с очередной сводкой, она поднимала голову, встречала его взгляд прямо и спокойно и говорила: "Доброе утро, мистер Нотт". Не "Тео". Не "ты". "Мистер Нотт". Он отвечал тем же — "Мисс Монтегю", — и она видела, как что-то в его глазах гаснет каждый раз, когда она произносит эти слова. Но она не позволяла себе думать об этом. Если какая-то мысль посмела пронестись, то Эли мгновенно её обнаруживала. И та, падала на ледяную гладь, разбиваясь на мелкие осколки. Но звук она уже не хотела слышать. Она обсуждала с ним руны, карты, лунные циклы — профессионально, чётко, по делу. Ни одного лишнего слова. Ни одного лишнего взгляда. Когда его пальцы случайно касались её руки, передавая пергамент, она не отдёргивала. Она просто не замечала. Или делала вид, что не замечает. Это было одно и то же. Она заморозила и это. Каждое прикосновение. Каждый случайный взгляд. Каждое "Эли", которое он едва не произносил, но обрывал себя на полуслове. Она собирала эти крошечные, почти невидимые трещины в своей стене и зализывала их новым льдом. Слой за слоем. День за днём. И с каждым разом, это становилось легче. Это было всего лишь еще одним маленьким изъяном на пути к безупречности, а не еще одним болезненным воспоминанием. И это было правдой. Она стала холоднее. Буквально. Без медальона её магия вырывалась наружу, и температура в кабинете упала настолько, что авроры снова начали заходить в меховых плащах. Она больше не пыталась это контролировать. Наоборот! Она позволяла холоду течь свободно. Он был её щитом. Её оружием. Её сутью. Ледяная ведьма восточного крыла вернулась. Пэнси пыталась пробиться. Однажды вечером она пришла с бутылкой вина и выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего. Эли открыла дверь, посмотрела на неё и сказала ровным, спокойным голосом: "Я ценю твою заботу, Пэнси, но сегодня я очень устала. Давай в другой раз". И закрыла дверь. Пэнси ушла — она слышала её удаляющиеся шаги, — но перед этим постояла у двери несколько долгих секунд. Эли знала, что она обидела подругу. Она заморозила и это. Гарри заходил дважды. В первый раз приносил отчёт. Во второй — просто так, под предлогом обсудить патрулирование. Он сидел напротив неё, и его глаза, видевшие слишком много боли, чтобы не замечать её в других, смотрели на неё с тревогой. "Ты в порядке?" — спросил он наконец. "В полном", — ответила она, и это прозвучало так убедительно, что он почти поверил. Почти. Но он был Гарри Поттером, и он знал её слишком хорошо. Он вышел, ничего не сказав, но через час прислал записку: "Если захочешь поговорить — я здесь". Она прочитала, сложила записку и убрала в ящик стола. К медальону. К змее. Ко всему, что она заморозила. Сны ей больше не снились. Она заморозила и их. На третий день после того, как она сняла медальон, она перестала чувствовать холод. Не физический — физический она чувствовала, он был её постоянным спутником, — а тот, другой. Холод внутри. Он стал нормой. Он стал ею. Она больше не помнила, каково это. Быть тёплой. Затем она перестала замечать его присутствие. Тео входил в кабинет, и она смотрела на него так же, как на любого другого коллегу: без дрожи в пальцах, без ускоренного сердцебиения, без того особого, предательского тепла, которое раньше разливалось где-то под рёбрами. Он стал просто экспертом по рунам. Полезным. Компетентным. Не более. К вечеру она поймала себя на том, что не может вспомнить точный оттенок его глаз. Она помнила, что они тёмные, почти чёрные, с золотистыми искрами, но сами искры ускользали. Она не могла представить их. Она не могла представить его лицо. Только контуры. Только маску. Она заморозила и это. Она заморозила и само желание вспомнить.

***

29 апреля 2008 г. Она повернулась к ящику. Медальон всё ещё лежал там. Она всё еще чувствует, но это уже не имеет значения. Она села за стол и разложила бумаги. Три убийства. Три тела. Три комбинации рун. Йоркшир, октябрь — Othala в центре. Оттери-Сент-Кэчпоул, январь — Ansuz в центре. Годрикова Впадина, апрель — Ansuz в центре. Убийца менял руны, экспериментировал, искал что-то. Но что? И почему интервал между ними именно три месяца. Имеет ли это значение? Если он следовал лунному циклу, как предполагал Тео, то следующее убийство должно было произойти в июле. Но что-то подсказывало Эли, что ждать так долго не придётся. Убийца ускорялся. Она чувствовала это. Чувствовала, как петля затягивается. Она открыла сводку по третьему убийству. Годрикова Впадина. Полукровка. Отец чистокровный из рода Фоссетов, мать — маглорождённая. Руны вырезаны профессионально, с соблюдением всех пропорций и магических связей. Никаких следов борьбы. Жертва, по-видимому, знала убийцу. Или была застигнута врасплох. Или и то и другое. Эли перевернула страницу. Список опрошенных свидетелей. Соседи, коллеги, друзья. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Никаких подозрительных лиц, никаких странных звуков, никакой магии. Убийца был осторожен. Убийца был умён. Убийца знал, что делает. Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслись руны — Othala, Ansuz, Eihwaz, Raido, Kenaz. Она перебирала их, как чётки, пытаясь найти систему. Othala — наследие, родовое владение. Привязка к крови. Ansuz — сообщение, канал. Eihwaz — мост между мирами. Raido — путь, движение. Kenaz — жертвенная сила, огонь. Если Тео прав, это ритуал открытия пути. Но куда? К кому? И главное — зачем? Она открыла глаза и снова посмотрела на сводку. В графе "предполагаемый мотив" было пусто. Никто не знал, зачем убивать маглорождённого из Йоркшира, маглорождённую из Оттери-Сент-Кэчпоул и полукровку из Годриковой Впадины. Никакой связи между жертвами. Никакой очевидной закономерности. Только руны. Только круг. Только холод. В дверь постучали. Она подняла голову. Стук был осторожным, почти робким — так стучат люди, которые не уверены, что им рады. — Войдите. Дверь открылась. На пороге стоял Гарри Поттер. Он был в своей неизменной аврорской мантии, но без обычной уверенности в движениях. Его волосы, как всегда, торчали в разные стороны, шрам на лбу был едва заметен под чёлкой, но что-то в его лице — может быть, тени под глазами, может быть, напряжённая линия рта — говорило о том, что он пришёл не с докладом. Он пришёл поговорить. И Эли знала, о чём. — Доброе утро, Поттер, — сказала она, не вставая. — Если ты с отчётом, положи на стол. Если с допросом, у меня нет времени. Гарри не положил отчёт. Он закрыл дверь и сел на стул напротив. — Я не с отчётом, — сказал он. — Я хотел поговорить. — О чём? — О тебе. О Нотте. О том, что случилось. Эли отложила перо. Её лицо оставалось спокойным, но Гарри видел, как она сжала пальцы в замок. — Ничего не случилось, — сказала она. — Мы работаем. Дело движется. Убийца не найден. Всё как обычно. — Эли, я видел тебя всю неделю и особенно после того, как ты вышла от Нотта. Ты была другая. — Другая, — повторила она. — Какое точное определение. Я была другой неделю, а теперь всё стало как прежде. И это всё ничего не значит. — Оно значит, что я волнуюсь. Я твой друг, Эли. По крайней мере, я надеюсь, что да. И я вижу, что тебе больно. — Мне не больно. — Ты лжёшь. Она подняла на него глаза. В её взгляде был лёд, но Гарри выдержал его. Он видел этот лёд много раз и знал, что под ним — живое, тёплое, раненое. — Хорошо, — сказала она. — Допустим, мне больно. Что дальше? Ты предложишь мне выходной? Успокоительное зелье? Чашку чая? — Я предложу тебе поговорить. Просто поговорить. Без протоколов, без отчётов, без масок. Эли долго молчала. Потом откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди. — Что ты хочешь знать? — Что случилось между вами? — Он сказал, что поцелуй был ошибкой. Я сказала, что это ничего не значило. Конец истории. — Но ты так не думаешь. — Неважно, что я думаю. Важно то, что он сказал. И то, что я ответила. Гарри покачал головой. — Эли, это я виноват… Это я ему сказал не приближаться к тебе. — Гарри… Я очень не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым. Мы давно не дети, которые слушаются чужих советов. Тем более, не в обиду тебе, ты же знаешь, но слизеринцы никогда не слушают гриффендорцев. — Это ты никого не слушаешься. — он улыбнулся, но взгляд по-прежнему был серьёзно-заботливым. Гарри был для неё братом, которого у неё никогда не было. — Да и не в этом суть. Ну если бы тебе сказал Рон, чтобы ты не приближался к Джинни, тебя бы это смогло остановить? Я в порядке, он в порядке. Да, болит. Мы живые люди. Но мы взрослые люди, Гарри. Мы справимся. — Знаешь, что я понял за эти годы? Взрослые люди справляются хуже всех. Они строят стены, притворяются, что им всё равно, и медленно умирают внутри. А потом однажды эти стены рушатся, и оказывается, что за ними — ничего. Пустота. — У меня не пустота. У меня работа. У меня долг. У меня дело, которое нужно раскрыть. Этого достаточно. — Достаточно для чего? Для того, чтобы не чувствовать? Она не ответила. Гарри вздохнул. — Я знаю, что ты чувствуешь. Когда мы с Джинни расстались на какое-то время после войны, я думал, что мир рухнул. Я работал как проклятый, брал самые опасные задания, лез в самое пекло. Я думал, что если я перестану останавливаться, боль не догонит меня. Но она догнала. Всегда догоняет. — Это другое, — сказала Эли. — Да. Другое. Потому что ты любишь его дольше, чем я любил Джинни. Потому что вы ждали друг друга десять лет. Потому что он идиот, который боится собственных чувств. Когда я ему это говорил, я не думал, что он тоже тебя безумно любит. Ну не конец света, мы все совершаем ошибки. Но суть та же. Боль не уйдёт, если её игнорировать. Она просто спрячется и будет ждать. Эли опустила взгляд на свои руки. Они всё ещё были сжаты в замок, и костяшки побелели. — Что ты предлагаешь? — спросила она. — Ничего. Я просто хочу, чтобы ты знала: я здесь. Если захочешь поговорить, если захочешь покричать, если захочешь просто посидеть молча — я здесь. Ты не одна, Эли. Даже если тебе кажется, что это так. Она подняла голову. — Спасибо, Поттер. Но я справлюсь. Я всегда справлялась. Гарри кивнул. Он знал, что больше ничего не добьётся. Он встал, поправил мантию и направился к двери. У порога обернулся. — Постарайся не утонуть в своих страданиях. Сражайся дальше. И живи. Несмотря ни на что. Он вышел. Дверь закрылась. Эли осталась одна. Она сидела, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как холод внутри неё становится глубже. Сражаться дальше. Она сражалась всю жизнь. И она будет сражаться дальше.

***

30 апреля 2008 г. Эли погрузилась в расследование с головой, и это было единственным, что держало её на плаву. Она перечитывала старые отчёты, заново допрашивала свидетелей, анализировала руны. Тео работал над тем же — в своём кабинете, отдельно, — и они обменивались сводками через секретаря или чат-пергамент, избегая прямых контактов. В чат-пергаменте мракоборцев Доусон выдвинул новую теорию. Он предположил, что убийца может быть связан с контрабандистами тёмных артефактов, которые орудовали в Йоркшире ещё до войны. Харпер возразила: если бы это была контрабанда, руны наносили бы по-другому, более грубо. Доусон настаивал. Гарри предложил проверить. Ей не нравилась эта теория. Контрабандисты были мелкими сошками, они не обладали знаниями, необходимыми для такого ритуала. Но она не стала отвергать версию сразу. В расследовании нельзя отбрасывать ничего, даже самые безумные идеи. Она дала указание проверить всех известных скупщиков артефактов в радиусе ста миль от мест убийств и предоставить письменный отчёт. Ближе к вечеру к ней зашёл Драко Малфой. Он появился без предупреждения, просто открыл дверь и вошёл, как делал всегда, когда был чем-то обеспокоен. Сегодня он был одет в тёмно-серый костюм, разумеется, без мантии, и его волосы были уложены с безупречной небрежностью. Но в его глазах, когда он посмотрел на Эли, было что-то, что она редко видела у него. Тревога. — Монтегю, ты выглядишь ужасно неподобающе Леди. — Спасибо, Малфой. Ты тоже прекрасно выглядишь. Новая мантия? — Это костюм. Мантии я ношу только на официальные мероприятия. И да, он новый. Рад, что ты заметила. — Я не заметила. Я предположила. — Что ж, твои предположения, как всегда, точны. — Он помолчал, разглядывая её. — Ты знаешь, зачем я здесь? — Понятия не имею. Но уверена, что ты мне сейчас расскажешь. — Я здесь, потому что ты пугаешь людей. Авроры боятся заходить в твой кабинет. Доусон вчера сказал мне, что предпочёл бы сразиться с десятком Пожирателей, чем докладывать тебе сводку. — Я работаю, Малфой. У нас убийца на свободе. Четыре жертвы, — она запнулась, — то есть три. Пока три. Может быть, скоро будет четвёртая. Если мои методы кого-то пугают, это их проблема. — Твои методы пугают всех. — Раньше не пугали. — Всегда пугали. Но дело не в методах. Дело в том, что ты убиваешь себя. Ты не спишь, не ешь, работаешь круглосуточно. Ты перестала носить медальон. Эли чуть заметно напряглась. — Это не твоё дело. — Ошибаешься. Это моё дело. Ты мой друг. И я не собираюсь сидеть сложа руки и смотреть, как ты превращаешься в ледяную статую. — Я не превращаюсь в статую. — Нет, превращаешься. Медленно, но верно. И я знаю, из-за кого. — Он сделал паузу. — Нотт. Эли сжала пальцы в замок. — Мы работаем вместе. Это всё. — Конечно. Именно поэтому ты сняла медальон. Именно поэтому ты смотришь сквозь него, как сквозь стекло. Именно поэтому ты замораживаешь кабинет каждый раз, когда он входит. Вы работаете вместе. Разумеется. — Что ты хочешь услышать, Малфой? Что мне больно? Да, мне больно. Мне ужасно нестерпимо больно. Что я злюсь? Да, я злюсь. И не знаю, на кого больше. Но это ничего не меняет. Он сказал, что это была ошибка. Я сказала, что это ничего не значило. Конец. Драко долго молчал. Потом откинулся на спинку кресла. — Знаешь, что я тебе скажу? Ты идиотка. Эли подняла бровь. — Прости? — Ты идиотка. Он тоже идиот. Вы оба — два сапога пара. Он боится своих чувств и делает вид, что защищает тебя, отталкивая. А ты боишься своей боли и делаешь вид, что тебе всё равно. Вы оба врёте. И в результате вы оба несчастны. — Я не несчастна. Я занята. — Занятость — это не счастье. Это способ убежать. После смерти Астории я тоже был занят. Работа, Скорпиус, приёмы. Я делал всё, чтобы не останавливаться. Потому что если бы я остановился, я бы рухнул. И я рухнул. Пэнси нашла меня. Сидела со мной три дня. И знаешь, что она сказала? "Ты не можешь убежать от боли, Драко. Ты можешь только пройти сквозь неё". Эли смотрела на него. В её глазах что-то дрогнуло. — Я не убегаю. Я работаю. — Ты убегаешь. Просто твой способ убегать выглядит более благородно. Но результат тот же. Ты замерзаешь. И если ты не остановишься, однажды ты просто не сможешь оттаять. Он встал, поправил манжеты и направился к двери. У порога обернулся. — Я не говорю, что ты должна простить его. Я говорю, что ты должна позволить себе чувствовать. Боль, злость, обиду — всё. Иначе они убьют тебя. Медленно, но верно. Он вышел. Дверь закрылась. Эли осталась одна.

***

Тридцатого апреля пришли результаты проверки скупщиков артефактов. Ничего. Никаких следов рун, никаких подозрительных сделок, никаких связей с убийствами. Версия Доусона рассыпалась, как карточный домик. Первого мая Тео представил новый анализ рун. Он обнаружил, что руна Eihwaz, которая присутствовала на всех трёх телах, в древних текстах часто ассоциировалась не только с мостом между мирами, но и с тисом — деревом, которое сажали на кладбищах. Это могло указывать на то, что убийца связан с похоронными ритуалами или некромантией. Гарри предложил проверить всех, кто имел доступ к древним захоронениям в Йоркшире. Доусон отправил запрос в Отдел магических захоронений. Второго мая, в пятницу, Пэнси пригласила их на ужин. "Никаких разговоров о работе, — написала она в их чат-пергаменте для слизеринской гостиной. — Только мы, только вино, только старые добрые времена". Эли пришла последней. Она была в тёмно-синей мантии, волосы собраны в низкий пучок. Медальона на шее не было. Она села в кресло у окна, подальше от дивана, где сидел Тео, и приняла бокал из рук хозяйки. Пэнси заметила это. Она всегда всё замечала. — Вы ведёте себя так, будто впервые видите друг друга, — сказала она. — Что между вами произошло? — Ничего, — ответила Эли. — Мы работаем вместе. Это всё. — Работаете вместе. Конечно. Именно поэтому вы сидите в разных концах комнаты и избегаете смотреть друг на друга. — Пэнси, — предостерегающе произнёс Драко. — Я просто хочу понять. Неделю назад вы были почти близки. А теперь вы ведёте себя как чужие. Что случилось? — Ничего не случилось, — сказала Эли. — Мы коллеги. Мы работаем над одним делом. Это всё. Тео ничего не сказал. Он смотрел в свой бокал и молчал. Пэнси перевела взгляд на него. — Нотт? Ты собираешься что-нибудь сказать? — Нечего говорить. Эли права. Мы коллеги. Это всё. Пэнси посмотрела на него долгим взглядом, потом на Эли, потом на Драко, который едва заметно покачал головой: не лезь. Она вздохнула и подняла бокал. — Ладно. За коллег. За самых невыносимых коллег в истории Министерства. Все выпили. Напряжение немного спало, но не исчезло. Блейз, чувствуя неловкость, начал рассказывать о своих итальянских приключениях, и разговор постепенно перетёк в безопасное русло. В какой-то момент Тео вышел на балкон подышать. Через минуту за ним последовала Пэнси. — Ты идиот, — сказала она без предисловий. — Знаю. — Она любит тебя. Всегда любила. А ты… — Я не могу, Пэнси. Я не имею права. Я уехал на десять лет. Я не писал. Я заставил её думать, что она мне не нужна. А теперь я возвращаюсь и делаю вид, что ничего не было? И… я сделал, что сделал. Я не достоин её. — Ты не достоин. Знаешь, что? Ты прав. Ты не достоин. Но она выбрала тебя. Она всегда выбирала тебя. Да сколько можно, Тео! Ты не имеешь права решать за неё, что для неё лучше. — У неё есть Огюст. Он безопасен и не сделает ей больно. — Огюст — замена. И ты это знаешь. Она никогда его не любила. И он не ты. И она страдает. Ты что, не видишь? Она замерзает, Тео. Буквально. Её кабинет превратился в ледяную пещеру. Она не спит, не ест, работает на износ. Она убивает себя, а ты сидишь и рассуждаешь о том, что не достоин. Тео молчал. — Я не знаю, что делать, — сказал он наконец. — Для начала перестань жалеть себя. А потом подумай о ней. Не о себе. О ней. Чего она хочет? Что ей нужно? И дай ей это. Даже если это не ты. Она развернулась и ушла, оставив его одного на балконе.

***

Пэнси зашла на кухню под предлогом открыть ещё одну бутылку вина, но на самом деле ей нужно было перевести дух. Вечер, который она задумывала как островок нормальности посреди всеобщего безумия, трещал по швам. Эли сидела в гостиной с лицом мраморной статуи, Тео гипнотизировал собственный бокал, Блейз, благослови его Мерлин, делал вид, что ничего не замечает, а напряжение между двумя самыми дорогими ей людьми можно было резать ножом. Она достала бутылку и с силой вонзила штопор в пробку. Драко вошёл следом, плотно прикрыв за собой дверь. — Они невыносимы, — произнёс он, прислоняясь спиной к стене и скрещивая руки на груди. — Они идиоты, — поправила Пэнси. — Два взрослых человека, два блестящих ума, два лучших эксперта Министерства, и оба не способны поговорить друг с другом. — Говорить они как раз способны. Они же наговорили. До ручки. — Это не разговор, это катастрофа. — Пэнси выдернула пробку и налила себе почти полный бокал. — Он сказал, что поцелуй был ошибкой. Ошибкой! Он поцеловал её впервые за десять лет, она ответила, а наутро он заявил, что это была ошибка. Я не знаю, убить его или обнять. — И то и другое, — мрачно предложил Драко. — Сначала убей, потом обними. Или наоборот. Результат будет одинаковый. — Ты с ним говорил? — Говорил. И чуть не убил. Её тоже. — Драко взял бутылку и плеснул себе огневиски. — Сказал, что он мудак. Он согласился. — Это уже прогресс, — хмыкнула Пэнси. — Раньше он хотя бы спорил. — Он слишком раздавлен, чтобы спорить. — Драко сделал глоток. — Знаешь, что он мне сказал? "У неё есть Огюст, он безопасен, он не сделает ей больно". Он всерьёз верит, что уступает дорогу более достойному. — Огюст, — повторила Пэнси с таким презрением, что это слово прозвучало как ругательство. — Огюст — милый. Огюст — красивая картинка. Огюст — прикрытие, за которым можно спрятаться. Но она никогда не любила его. Никогда. Я знаю её двадцать лет. Я видела, как она смотрит на Тео. И как она смотрит на Огюста. — Я сказал ему то же самое. Почти дословно. Он кивнул и ответил, что не достоин. — Ну разумеется. — Пэнси закатила глаза. — Святая простота. Он не достоин, поэтому должен страдать в одиночестве, а она пусть страдает в своём. Это так по-слизерински — превратить любовь в акт самопожертвования и никому не признаться. — Вообще-то, — заметил Драко, — я тоже слизеринец. — Ты исправляешься. Гермиона на тебя хорошо влияет. — Не напоминай. — Он поморщился, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Я всё ещё не понимаю, как она меня терпит. — Она тоже не понимает. Но это другая история. — Пэнси сделала глоток. — Что нам делать с этими двумя? — Ничего. — Драко пожал плечами. — Мы уже сделали всё, что могли. Я сказал ему, чтобы он был рядом. Ты сказала ей, чтобы она не замораживалась. Остальное — за ними. Они взрослые люди. — Взрослые люди, — повторила Пэнси с горечью. — Иногда мне кажется, что мы до сих пор сидим в подземельях Слизерина и боимся признаться друг другу в том, что чувствуем. Только ставки стали выше. — Ставки всегда были высокими. Просто тогда мы этого не понимали. Они замолчали. Из гостиной доносился голос Блейза — он рассказывал что-то весёлое, и было слышно, как смеётся Эли. Смех был натянутым, почти механическим, но всё же смехом. Пэнси вздохнула. — Я боюсь за неё, — сказала она тихо. — Она замерзает, Драко. Буквально. Ты видел её кабинет? Там можно хранить мясо. Она перестала носить палочку. Она колдует без неё, и с каждым днём становится всё сильнее и всё холоднее. Она не спит, не ест, работает на износ. Если так пойдёт дальше… — Она справится, — перебил Драко. — Она всегда справлялась. — А если нет? Что, если на этот раз она не справится? Что, если он сломал её окончательно? Драко долго молчал. Потом поставил бокал на стол и посмотрел на Пэнси тем особым взглядом, который появлялся у него только в моменты предельной искренности. — Тогда мы будем рядом. Как были всегда. Мы собирали её по кусочкам после его отъезда — соберём и сейчас. Она не одна. Она никогда не была одна. Просто она забыла об этом. — А он? — спросила Пэнси. — Он тоже не один. Но он ведёт себя так, будто весь мир против него. Будто он должен нести это бремя в одиночку. — Он всегда так делал. — Драко пожал плечами. — Он Нотт. У них это семейное. Его отец был таким же гордым и замкнутым, неспособным просить о помощи. Тео унаследовал это в полной мере. Но он справится. Он сильнее, чем думает. — Ты правда в это веришь? — Я должен. — Драко взял бокал и сделал глоток. — Потому что если я не буду верить, то просто сойду с ума от беспокойства. А у меня, знаешь ли, и так полно забот. Гермиона, Скорпиус, работа, приёмы, мать, которая пытается меня женить на каждой свободной чистокровной ведьме… Я не могу позволить себе ещё и сходить с ума из-за двух идиотов, которые не могут поговорить. — Ты всё равно сходишь, — заметила Пэнси. — Просто делаешь вид, что нет. — Это мой способ справляться. У каждого он свой. Ты, например, организуешь вечера и поишь всех вином. Блейз провоцирует. Я делаю вид, что мне всё равно. Тео страдает молча. Эли — замораживается. — Отличная у нас компания, — усмехнулась Пэнси. — Лучшая в Министерстве. — Драко поднял бокал. — За нас. За самых травмированных, самых упрямых и самых невыносимых. — За нас, — согласилась Пэнси, и они чокнулись. Из гостиной снова донёсся смех — на этот раз искренний, кажется, над какой-то шуткой Блейза. Пэнси прислушалась. Ей показалось, что Эли смеялась чуть теплее, чем раньше. Или это была просто надежда. — Они помирятся, — сказал Драко, словно прочитав её мысли. — Не сегодня. Не завтра. Но помирятся. Потому что они не могут иначе. Они два магнита, которые притягиваются друг к другу, сколько бы препятствий между ними ни стояло. — Ты стал ужасно романтичным, Малфой. Это всё Грейнджер. — Знаю, — вздохнул он. — И это пугает меня больше всего. Пэнси рассмеялась, и этот смех был настоящим — первым за весь вечер. Она отставила бокал, поправила волосы и направилась к двери. — Ладно, пойдём к нашим идиотам. А то они там без нас окончательно заморозятся. — Или, наоборот, взорвутся, — добавил Драко, следуя за ней. — С них станется. — Именно поэтому мы им нужны, — сказала Пэнси. — Кто-то же должен тушить пожары. Она открыла дверь, и они вернулись в гостиную, где Блейз как раз заканчивал историю о том, как его румынский винодел случайно поджёг урожай, а дракон, который должен был охранять виноградники, вместо этого уснул. Все смеялись. Даже Эли, даже Тео. И в этом смехе, сквозь все слои боли и недосказанности, пробивалось что-то похожее на надежду. Маленькую, хрупкую, но всё ещё живую.

***

Третьего мая пришёл ответ из Отдела магических захоронений. Ничего. Никаких подозрительных лиц, никаких нарушений, никаких следов некромантии. Версия Гарри тоже рассыпалась. Четвертого мая Эли собрала экстренное совещание. Она была бледнее обычного, и тени под её глазами стали глубже, но голос, когда она заговорила, был твёрдым. — Мы идём по ложному следу, — сказала она. — Скупщики, захоронения, контрабандисты… Это всё не то. Убийца не интересуется артефактами. Он интересуется рунами. Он использует древний ритуал, который описан в книге Корнелиуса Гринграсса. И пока мы не найдём того, кто вырвал страницы из этой книги, мы не продвинемся ни на шаг. — Мы уже проверили всех, кто имел доступ к архивам, — возразил Доусон. — Значит, проверили недостаточно хорошо, — отрезала Эли. — Проверьте ещё раз. И расширьте круг. Все, кто работал в Отделе Тайн за последние десять лет. Все, кто имел доступ к запретной секции. Все, кто когда-либо запрашивал эту книгу. — Это сотни людей, — заметила Харпер. — Значит, у вас много работы. После совещания Тео задержался в конференц-зале. Он стоял у карты, глядя на красные точки, и о чём-то думал. Эли прошла мимо, не взглянув на него. — Монтегю, — окликнул он. Она остановилась. Не обернулась. — Что? — Я хотел сказать… я проверил книгу Корнелиуса ещё раз. Там есть пометки на полях. Сделаны другим почерком. Не Корнелиуса. Кого-то ещё. Эли медленно повернулась. — Чьи? — Пока не знаю. Но я работаю над этим. — Работайте быстрее, мистер Нотт. Время не ждёт. Он кивнул. Она вышла.

***

Пятого мая Доусон принёс новую сводку. В ходе расширенной проверки архивов Отдела Тайн обнаружилось, что книгу Корнелиуса запрашивали четыре раза за последние десять лет. Три запроса были от сотрудников Отдела — рутинные проверки. Четвёртый запрос был анонимным, но датирован 2003 годом. Примерно тогда же, когда, по данным Драко, Корнелиус начал уходить в себя после смерти Астории. — Анонимный запрос, — повторила Эли. — Это невозможно. Архивы Отдела Тайн не выдают книги по анонимным запросам. — Значит, у запрашивающего был доступ, — сказал Доусон. — Кто-то из своих. Кто-то с высоким уровнем допуска. Эли задумалась. Кто-то из своих. Кто-то, кто знал систему. Кто-то, кто мог подделать запрос или воспользоваться чужим именем. Кто-то, кто работал в Министерстве. — Проверьте всех, кто имел доступ к архивам в 2003 году, — распорядилась она. — Всех до единого.

***

Вернувшись домой, Эли прошла в гостиную, не зажигая света, и села в кресло у окна. Дневник бабушки лежал на столике рядом. Она осторожно его открыла, и была вознаграждена. Строчки появлялись медленно, как появлялась луна над запретным лесом, осторожно выглядывая из-под крон деревьев. Страница за страницей, слово за словом, — словно сама бабушка, даже мёртвая, даже обратившаяся в прах и память, решала, сколько правды её внучка способна вынести за один раз. Сначала открылись страницы о Корнелиусе. Бабушка писала о нём с теплотой, которую Эли не ожидала встретить в дневнике женщины, прожившей жизнь в ледяном одиночестве. "Он был моим самым близким другом. Возможно, больше чем другом. В те годы, когда мы были молоды и глупы, когда нам казалось, что весь мир лежит у наших ног. Мы вместе изучали руны в библиотеке Монтегю-мэнора, пока Филип спал, вместе искали ответы на вопросы, которые никто не задавал. Он верил, что магия может вернуть утраченное. Что любовь сильнее смерти. Я тоже верила. Мы оба были молоды и глупы". Эли читала его по ночам. Это стало ритуалом — возвращаться в пустую квартиру, где больше не горел свет и не пахло чаем с жасмином, садиться в кресло у окна, поджимать ноги и открывать потёртую кожаную обложку. За окном шумел ночной Лондон, но она не слышала его. Она слышала только голос бабушки. На следующий вечер открылась страница о том, как всё началось. "В тот год, когда открылась Тайная комната, мне было шестнадцать. Весь Хогвартс был охвачен ужасом: нападения на маглорождённых, парализованные ученики, слухи о Наследнике Слизерина. Библиотека опустела. Никто не хотел сидеть над книгами, когда за углом мог притаиться монстр. Даже мадам Скролс, всегда такая бдительная, стала рассеянной. Контроль над Тайной секцией был ослаблен, и мы с Корнелиусом воспользовались этим. Мы брали книги, которые никогда не выдали бы нам в обычное время. Мы читали то, что не предназначалось для наших глаз. И среди этих книг мы нашли ритуал". "Орландо Монтегю вызвал меня в свой кабинет через неделю после того, как всё началось. Он был бледен и напуган. Я никогда не видела его таким. Он показал мне Омут памяти, и я узнала правду о своём происхождении. О том, кто я на самом деле. Он боялся, что это я открыла Тайную комнату, что именно моя кровь заговорила во мне. Когда он понял, что я невиновна, он всё равно заставил меня поклясться: никто и никогда не должен узнать, чья я дочь. "Если кто-то заподозрит, — сказал он, — тебя уничтожат. Не справедливость, не закон — страх. Люди боятся того, чего не понимают. А ты — ты живое напоминание о том, что кровь не выбирают". Я поклялась. И поклялась себе, что никогда не повторю его ошибок. Но было уже поздно". "Мы с Корнелиусом уже нашли ритуал. Уже прочитали его. Уже начали планировать. Он говорил: "Мы можем использовать страх. Все думают, что это Наследник нападает на маглорождённых. Если мы принесём одну жертву — одну-единственную, — все решат, что это дело рук монстра. Никто не заподозрит нас. Твоя мать вернётся, и никто не узнает". Он был убедителен. Он всегда был убедителен. И я согласилась". Эли остановилась. Перечитала последнюю фразу и почувствовала холод осознания. Её бабушка согласилась на убийство. Пусть не совершила его, но согласилась. Спланировала. Была готова. "Мы выбрали жертву. Маглорождённую девушку, тихую, незаметную, без семьи, без связей. Мы знали, где она живёт, знали, когда она возвращается из библиотеки. Всё было готово. Я стояла над кругом с ножом в руке. И, вдруг, увидела её лицо. Не лицо жертвы — лицо моей матери. Той женщины, которую я никогда не знала, но чья кровь текла во мне. И я поняла: она никогда не простила бы меня. Никогда. Я опустила нож. Я сказала Корнелиусу: "Нет". Он смотрел на меня так, будто я предала его. Может быть, так и было. Но я не могла иначе". "Мы отпустили девушку. Она убежала и, должно быть, решила, что это была просто глупая шутка. Она не знала, как близко была к смерти. А я знала. И Корнелиус знал. Мы больше никогда не говорили о ритуале. Никогда". Эли перевернула страницу. Следующая запись была сделана много лет спустя — другим почерком, более зрелым, но тем же самым. "Прошли годы. Мы оба были женаты. Я на Филипе, он на своей жене. Мы не были счастливы в браке. Ни он, ни я. Филип боялся меня, а его жена была холодна и далека. А потом, когда Филип умер, а через несколько лет умерла и она, мы снова встретились. Уже не дети. Мы сидели в библиотеке Монтегю-мэнора и молчали. О ритуале мы не говорили. Но мы начали изучать древнюю магию. Не запретную, просто древнюю. Руны, артефакты, обряды. Мы хотели понять, что мы нашли тогда, в юности. Хотели понять, но не хотели повторять. Корнелиус написал книгу. Я помогала ему — мои знания, мои записи, почти моя библиотека. Но моего имени там нет. Я сама так хотела".

***

Седьмого мая список подозреваемых сократился до двенадцати человек. Двенадцать сотрудников Министерства, которые имели доступ к архивам Отдела Тайн в 2003 году и могли сделать анонимный запрос. Эли просматривала досье одно за другим, но ни одно не вызывало подозрений. Обычные люди. Обычная работа. Никаких связей с тёмной магией. Дневник продолжал открываться: "В книге Корнелиуса были страницы, где описывался символ. Я не знаю, что с ними стало. Может быть, он вырвал их сам. Может быть, кто-то другой. Найди того, кто вырвал их. Узнай, что он знает. Только так ты поймёшь, с чем имеешь дело". Дневник закрылся. За окном занимался серый рассвет. Эли сидела, прижимая книгу к груди, и чувствовала, как внутри неё кристаллизуется решимость. Бабушка знала о ритуале. Знала, что в книге Корнелиуса были страницы с описанием символа. Знала и молчала. Но страницы где-то есть. Нужно только найти их. И того, кто их вырвал. Она не пошла к Тео с этими открытиями. Эта мысль даже не возникла у неё. Или возникла, но была немедленно отброшена. Заморожена, как и всё остальное. "Это была ошибка" — эти слова звучали в предостережение каждый раз, когда она видела его. Эли оставила их специально. Он был просто коллегой. Экспертом по рунам. Никем больше. И она не доверяла ему. Не после всего.

***

Восьмого мая Эли она изложила факты в чат-пергамент: убийца использует ритуал из книги Корнелиуса. Кто-то вырвал страницы с описанием центральной жертвы. И этот кто-то — возможно, тот же, кто запрашивал книгу в 2003 году. “Мы должны найти его, И мы должны найти его до того, как он нанесёт следующий удар.” “Когда, по-твоему, это произойдёт?” — спросил Гарри. “Если Теодор прав насчёт лунного цикла, то следующее убийство должно случиться в июле. Но интуиция подсказывает мне, что ждать так долго не придётся. Убийца ускоряется. Я чувствую это.” “У нас есть список подозреваемых, — написал Доусон. — Двенадцать человек. Мы можем проверить каждого.” “Проверяйте, — написал Гарри торопливой рукой. — Но будьте осторожны. Если убийца среди них, он знает, что мы ищем. И он может нанести удар раньше.” Остаток дня прошёл в допросах. Двенадцать подозреваемых, двенадцать алиби. Ничего. Пусто. Девятого мая Эли лично допросила двоих, используя легилименцию. Никаких следов. Никаких связей. Никакой вины. Десятого мая пришло сообщение из Отдела магических захоронений: на старом кладбище в Йоркшире обнаружили следы ритуальной магии. Гарри выехал на место. Вернулся через несколько часов. Следы были старыми, возможно, не связанными с делом. Ещё один тупик. Эли сидела в своём кабинете и перебирала сводки. Три убийства (пока три), три комбинации рун, три места. Круг замыкался, но она не видела его полностью. Чего-то не хватало. Какой-то детали, которая связывала всё воедино. Она открыла дневник бабушки. Страницы, которые раньше были пусты, теперь мерцали чернилами. "Символ в тех книгах, что мы нашли, был описан как якорь — артефакт, способный удерживать душу на границе между мирами. Без него ритуал не замкнуть. Без него круг останется просто кругом. Корнелиус знал больше. Он изучал его дольше, глубже. Но я никогда не спрашивала. Я боялась. Боялась, что если узнаю — захочу использовать снова. А я не могла. Не должна была". "Я вернула его на место. Но холод не ушёл. Он стал сильнее. Магия наказала меня за то, что я посмела. С тех пор холод стал моим проклятием". И на отдельной странице открылся ритуал "открытие пути"… Вот оно. Она стала перечитывать дневник с самого начала. Бабушка писала о холоде, о своём браке с Филипом, о рождении сына. Но одна фраза привлекла внимание Эли: "Я помню холод с детства. Орландо говорил, что это кровь Певереллов. Что мы платим за древнюю магию, которую не понимаем". Кровь Певереллов. Плата за древнюю магию. Эли перечитала эту фразу несколько раз. Что-то в ней было. Что-то важное. Но она не могла ухватить.

***

11 мая 2008 г. Совещание Тео узнал о том, что написано в дневнике, на утреннем совещании. До этого момента он не знал ничего: только то, что дневник открывался ей постепенно, и то, что она не делилась с ним прочитанным. Он видел, как она сидит по вечерам в своём кабинете, склонившись над старой книгой, и её лицо — безупречно спокойное, как всегда в эти дни, — не выражало никаких эмоций. Он не спрашивал. Не имел права спрашивать. И каждый раз, когда он ставил перед ней чашку чая, а она не прикасалась к ней, что-то внутри него сжималось. Совещание началось как обычно. Эли стояла у карты, прямая как струна, и говорила чётко, сухо и безупречно профессионально. Гарри сидел напротив, скрестив руки на груди. Драко — в своём обычном кресле, с чашкой чая, которую он держал, но не пил. Доусон и Харпер — с пергаментами наготове. Луна вошла с опозданием на несколько минут и села у окна, где свет падал на её серебристые серьги в виде птичьих черепов. Тео сидел на своём месте и позволял себе смотреть на Эли ровно столько, сколько позволяли приличия, не больше. Её волосы были собраны в низкий пучок. Медальона на шее не было. Он давно перестал надеяться увидеть его снова, но каждый раз, когда его взгляд падал на голую кожу её ключиц, что-то внутри него умирало. — В дневнике моей бабушки открылась информация, которая проливает свет на то, что содержалось на вырванных страницах книги Корнелиуса, — произнесла Эли, и в комнате стало тихо. — Она описывает ритуал "Открытия пути". Пять жертв по кругу, центральная — в фокусе. Руны: Othala — для привязки к роду, Ansuz — для создания канала, Eihwaz — мост между мирами, Raido — движение души, Kenaz — энергия жертвы. И символ ритуала — артефакт, который служит якорем, удерживающим душу на границе. — Что за символ? — спросил Гарри, подаваясь вперёд. — Бабушка не описывает его подробно, — ответила Эли. — Она говорит о нём как о древнем артефакте, который они с Корнелиусом нашли в книгах из Тайной секции. Он обладает способностью удерживать душу на границе миров. И он же, по всей видимости, стал причиной того, что её магия исказилась. Холод, который был просто особенностью её дара, превратился в проклятие после того, как она попыталась совершить ритуал. — Но она не довела ритуал до конца, — вставил Драко. — Ты говорила. — Да. Она остановилась в последний момент. Осознала, что не может убить невинного. Но самого намерения оказалось достаточно, чтобы магия наказала её. Я думаю, что речь о самом символе, который они использовали. Он исказил её магию, став проклятьем, которое передалось мне. В комнате повисла тишина. Луна, сидевшая у окна, перестала напевать и подняла голову. — Птица знала, — произнесла она, и её голос прозвучал тихо, но отчётливо. — Она сидела на карнизе сегодня утром и смотрела на меня. Чёрная птица. Птица-убийца. Она ждала чего-то — и теперь я понимаю, чего. Лавина уже сошла. Нужно было постепенно греть, но теперь всё рухнет разом. — Луна, — осторожно начал Гарри, — ты можешь сказать что-то более конкретное? Что за птица? Что за лавина? — Птица — это смерть, — ответила она, и её прозрачные глаза на мгновение стали почти непрозрачными, почти человеческими. — Не метафора. Не символ. Смерть, которая летит впереди убийцы. А лавина — это то, что мы не остановили. Мы думали, что у нас есть время. Но теперь времени нет. Лавина уже идёт. Все переглянулись. Доусон отложил перо. — Что ещё говорит твоя бабушка о символе? — спросил Драко, поворачиваясь к Эли. — Ничего конкретного. Она упоминает, что он был описан в книге Корнелиуса. Что он был очень древним. Очень могущественным. Что без него ритуал не замкнуть. Но как он выглядит, из чего сделан, где находится сейчас — она не говорит. Возможно, она сама не знала. Возможно, знала, но эта часть дневника ещё не открылась. — Или она не хотела писать, — добавил Гарри. — Из страха. Из чувства вины. Из чего угодно. — В книге Корнелиуса описание символа должно было быть на вырванных страницах, — продолжила Эли. — Бабушка пишет, что они с Корнелиусом вместе изучали ритуал. Что он написал книгу, а она помогала ему. Если кто-то вырвал страницы, он знал, что именно там содержится. И он не хотел, чтобы это попало в чужие руки. — Или хотел сохранить для себя, — заметил Драко. — Чтобы никто другой не смог завершить ритуал. Или наоборот — чтобы завершить его самому. Он замолчал, и все посмотрели на него. Драко сидел, закинув ногу на ногу, и вертел в пальцах незажжённую сигарету. Его лицо было задумчивым — тем особенным, слизеринским выражением, которое означало, что он просчитывает варианты. — Корнелиус, — произнёс он наконец. — Если кто и знает о символе, то это он. Он изучал ритуал. Он написал книгу. Он работал с бабушкой Эли. Он — единственная живая связь с теми событиями. — Ты думаешь, он может быть замешан? — спросил Гарри. Драко помолчал. Потом покачал головой. — Нет. Глупо подозревать человека в его состоянии. Ему за восемьдесят. После смерти Астории он ушёл в себя, заперся в поместье Гринграссов, никого не принимает, ни с кем не общается. Я слышал от Реуэла, что он даже не встаёт с кресла. Сидит и смотрит в стену. У него тяжелейшее умственное расстройство — целители разводят руками. Он едва ли способен спланировать что-то сложнее завтрака. — Но он мог передать знание кому-то другому, — заметил Тео. — Ученику. Последователю. Родственнику. Кому-то, кто продолжил его работу. — Возможно. Но тогда нам нужно узнать, кто посещал его в последние годы. Кто имел доступ к его архивам. Кто мог найти вырванные страницы — или вырвать их сам. — Это всё гадание, — резко произнесла Эли, и все повернулись к ней. — Мы не знаем, кто вырвал страницы. Мы не знаем, где символ. Мы не знаем, как он выглядит. Мы не знаем, кто убийца и каков его мотив. Всё, что у нас есть, — это круг, который замыкается, и трупы, которые продолжают появляться. — Мы должны защитить людей, — сказал Гарри. — Если убийца охотится на маглорождённых и… — Их тысячи, — перебил Драко. — Десятки тысяч по всей Британии. Ты не можешь предупредить каждого. А если попытаешься — начнётся паника. — Можно ввести комендантский час, — предложил Доусон. — Запретить маглорождённым выходить после заката. Усилить патрули. — Это дискредитирует Министерство, — резко ответила Харпер. — Представь заголовки "Пророка": "Министерство признаёт: маглорождённые — мишени". "Власти не могут защитить собственных граждан". "Возвращение к чистокровной политике?" Это вызовет такой шум, что в нём нельзя будет разобраться. Каждая семья начнёт требовать защиты. Каждый чистокровный — особых привилегий. Мы утонем в бюрократии и истерике раньше, чем найдём убийцу. — И это именно то, чего он хочет, — добавил Тео, глядя на карту. — Убийца не просто убивает. Он создаёт страх. Он хочет, чтобы мы начали бояться. Чтобы мы начали подозревать друг друга. Чтобы мы разделились. Комендантский час — это признание нашего бессилия. Это подыгрывание ему. — Тогда что? — спросил Доусон, и в его голосе прозвучало отчаяние. — Что нам делать? Никто не ответил. Тишина, повисшая в комнате, была такой глубокой, что Тео слышал, как тикают часы на стене, как где-то далеко хлопает дверь, как ветер шумит за зачарованными окнами. Он смотрел на карту, на красные точки, на круг, который замыкался, — и не видел выхода. — Мы ходим по кругу, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал глухо. — Как Уроборос. Змея, кусающая свой хвост. Мы знаем, что будет следующее убийство. Знаем, какие руны будут на теле. Но мы не можем остановить его. Не можем найти его. Не можем понять, чего он хочет. — Это напоминает мне времена, когда Министерство не хотело признать, что Волдеморт вернулся, — тихо сказал Гарри. — Тогда мы тоже ходили по кругу. Тоже не знали, где он, кто он, каков его следующий шаг. Тоже спорили, вводить ли чрезвычайное положение, предупреждать ли людей, доверять ли друг другу. И мы проигрывали Месяц за месяцем, год за годом. Пока не стало слишком поздно. — Но сейчас не Волдеморт, — возразил Драко. — Сейчас кто-то другой. Кто-то, у кого нет армии Пожирателей, нет шпионов в Министерстве, нет политической власти. У него есть только ритуал и символ. — И время, — добавила Луна. — У него есть время. А у нас его всё меньше. — Но сколько именно? — спросил Гарри, поворачиваясь к Тео. — Ты говорил, что интервал между убийствами три месяца. Первое было в октябре. Второе — в январе. Третье — в апреле. Если он сохраняет этот ритм, четвёртое будет в июле. У нас есть два месяца. — Если он сохраняет ритм, — повторил Тео. — А если нет? Если он ускоряется? Если каждый новый виток круга приближает его к цели? — Мы не знаем, — сказала Эли. — Мы не знаем ничего. Поэтому давайте вернёмся к тому, что нам известно. Она встала и подошла к карте. Все взгляды устремились к ней. — Что мы знаем точно? — спросила она, и её голос прозвучал резко, почти командно. — Мы знаем места трёх убийств. Йоркшир, Оттери-Сент-Кэчпоул, Годрикова Впадина. Мы знаем, что они образуют круг. Мы знаем лунные фазы: первое убийство — новолуние, второе — первая четверть, третье — растущая луна. Мы знаем руны. Мы знаем, что убийца повышает статус жертв: от маглорождённых к полукровкам. Мы знаем, что ему нужен символ — артефакт, описанный в вырванных страницах. И мы знаем, что эти страницы кто-то вырвал. — Значит, у нас есть две задачи, — подвёл итог Гарри. — Найти того, кто вырвал страницы. И понять, что за символ описан в книге. — Именно, — подтвердила Эли. — Всё остальное — гадание. Доусон — проверьте всех, кто имел доступ к Тайной секции Отдела Тайн за последние десять лет. Харпер — свяжитесь с отделом магического артефактоведения. Поднимите все записи о древних артефактах, способных призывать тени. Поттер — ты знаешь старые семьи. Может быть, кто-то слышал о таком символе. Может быть, кто-то видел его. — А ты? — спросил Гарри. — Я продолжу читать дневник. Возможно, бабушка оставила ещё что-то. Возможно, он откроется дальше. Она не сказала "мы". Не сказала "Тео". Она сказала "я". И это короткое, небрежное слово ударило его сильнее, чем любое заклинание. После совещания он нагнал Луну в коридоре, как делал уже не раз. — Лавгуд, — окликнул он. Она обернулась. Серьги-черепа качнулись. — То, что ты сказала там — о птице, о лавине. Ты действительно видела это? — Видела, — ответила она. — Я видела многое. Я видела снег. Кровь. Круг, который замыкается. И птицу — чёрную, неподвижную, ждущую. Она сидит на плече у человека, которого я не могу разглядеть. И она поёт. Не для меня — для него. — И что это значит? — Не знаю. — Луна посмотрела на него прозрачными глазами. — Но знаю, что времени мало. Луна растёт. И когда она станет полной, в полночь всё закончится. Так или иначе. Она развернулась и пошла по коридору, оставив Тео стоять у окна. Он смотрел ей вслед и думал о том, что Луна Лавгуд, возможно, единственный человек в этом Министерстве, который видит всё и не осуждает. И ещё он думал о том, что Эли читала дневник одна. Что она нашла ответы и не поделилась ими. Что между ними выросла стена, которую он сам построил, и теперь не знал, как разрушить. Он вернулся в свой кабинет и сел за стол. Перед ним лежала книга Корнелиуса. Старая, потрёпанная, с вырванными страницами. Он открыл её на том месте, где заканчивался уцелевший текст и начиналась пустота. Провёл пальцами по неровному краю. Кто-то вырвал эти страницы. Кто-то знал, что там было. И этот кто-то — возможно, тот же, кто сейчас держит в руках символ, способный призывать мёртвых. Но кто? И зачем? Ответов не было. Только тишина. Только холод. Только круг, который замыкался всё быстрее. И они… Все они считали, что у них есть время.

***

Одиннадцатого мая вечером, сидя в своем придавленном кресле, она снова открыла дневник и прочитала уже знакомые строки: о Корнелиусе, о ритуале, о том, как всё началось и как всё остановилось. Но сегодня её внимание привлекла одна фраза, которую она раньше пропускала: "Он верил, что магия может вернуть утраченное. Что любовь сильнее смерти. Я тоже верила". Любовь сильнее смерти. Бабушка верила в это. И поплатилась за свою веру холодом, который передался внучке. Эли закрыла дневник и долго сидела в темноте, глядя на пустой подоконник, где раньше стояли горшки с мёртвыми цветами. Она выбросила их. Все до единого. И теперь подоконник был пуст, как и всё в этой квартире. Как и всё в её жизни. Она подошла к тумбочке в спальне. Стеклянная змея лежала в ящике, спрятанная от глаз. Эли не доставала её. Просто смотрела на ящик и думала о том, что когда-нибудь, возможно, сможет открыть его, но не сегодня. Стена стояла. Она спала без сновидений.

***

Двенадцатое мая был обычным днем. Эли пришла в Министерство рано, просмотрела сводки, провела два допроса. Днем посетила несколько заседаний. Вечером еще раз посмотрела архив, книгу Корнелиуса. А вечером открыла дневник бабушки и прочитала то, что изменило всё. "Камень Певереллов. Воскрешающий. Один из трёх Даров Смерти. Он принадлежал моему отцу, Марволо Мраксу. Орландо Монтегю забрал его в обмен на мою жизнь. Я держала его в руках и видела тени. Мать. Отца. Тех, кого потеряла. Я хотела воскресить их. Но остановилась, и камень наказал меня. Он исказил мою магию. Превратил холод, который был даром, в проклятие. И теперь это проклятие передалось тебе. Найди его. Уничтожь. Только так ты освободишься". Эли закрыла дневник, и сидела, прижимая книгу к груди, чувствовуя, как внутри неё всё замерзает окончательно. Она уже знала, что делать. Знала с самого начала. Просто теперь у неё было подтверждение. Утром она созвала совещание. И когда она спросит Гарри, где камень, она уже знала, что он ответит. И когда он ответит, она уже знала, что будет дальше. И когда Луна произнесёт своё пророчество, она уже знала, кем она должна стать..