Ледяная ведьма

13 мая 2008 г. Она не спала. Дневник лежал на коленях, раскрытый где-то посередине, но она уже не читала, она сидела, откинувшись на спинку кресла, и смотрела в потолок. За окном стояла глубокая лондонская ночь, та самая, что наступает перед рассветом, когда даже фонари, кажется, светят тише, когда даже город задерживает дыхание. В квартире было холодно. Она не зажигала камин. Она вообще перестала зажигать его много дней назад, и теперь холод был её единственным спутником, её единственной правдой, и она не хотела делить его ни с кем. Страницы открылись внезапно. Она даже не заметила, в какой момент чернила проступили на пергаменте. Просто перевернула страницу, ожидая увидеть пустоту, привычную, терпеливую пустоту, которая ждала её каждый раз ночью, давая возможность переварить открывшееся. Но вдруг она увидела бабушкин почерк. Торопливый. Неровный. Полный ярости, которая даже спустя десятилетия не остыла. "Сегодня я узнала правду. Орландо Монтегю позвал меня в свой кабинет. Он был бледен, я никогда не видела его таким. Он сказал: "Я должен показать тебе кое-что". И он показал мне Омут памяти. Я увидела своего отца. Увидела, как Орландо пришёл к нему в хижину, в ту самую, где я никогда не была, но о которой слышала с детства. Увидела, как они говорили. "Твоя жена умерла при родах", сказал Орландо. "У тебя есть дочь. Я заберу её. Она вырастет в Монтегю-мэноре, получит образование, выйдет замуж за моего сына. А ты отдашь мне кольцо". "И мой отец, человек, которого я никогда не знала, который никогда не держал меня на руках, который никогда не видел моего лица, снял с пальца кольцо и протянул ему. Вот так просто. Моя жизнь в обмен на кусок металла с камнем. Меня продали. Как скот. Как вещь. Как будто я ничего не стоила." Эли остановилась. Перечитала последнюю фразу, и ещё раз, и ещё. Её пальцы, державшие дневник, побелели. Холод внутри неё стал глубже, он не поднимался волной, он просто разверзался, как трещина во льду, уходящая куда-то в бесконечную, тёмную глубину. Её бабушку продали. Её саму, через поколение, продали вместе с ней. Кровь Мраксов была не просто тайной. Кровь Мраксов была товаром. "Орландо отдал мне кольцо в тот же день. "Оно твоё по праву", сказал он. "Твой отец заплатил им за твою жизнь. Теперь ты можешь делать с ним что хочешь". Я взяла его. Я держала его в руках и чувствовала, как оно пульсирует. Как будто внутри камня билось сердце. Я повернула его трижды и увидела мать. Она стояла передо мной, молодая, прекрасная, и смотрела на меня с такой любовью, что у меня разрывалось сердце. Но она не говорила. Тени никогда не говорят. Они только смотрят. И их взгляд хуже любого проклятия." "Я разозлилась. Нет, я пришла в ярость. Я была в таком отчаянии, Элианор, что ты не можешь себе представить. Мой отец продал меня. Мой свёкор знал об этом и молчал. Мой жених, Филип, боялся меня, он никогда не любил меня, он просто выполнял волю отца. А единственный человек, который любил меня по-настоящему, Корнелиус, был связан по рукам и ногам. Потому что Орландо наложил на него Непреложный обет. Корнелиус поклялся, что не скажет ни одной живой душе о том, кто я такая. О том, что моя кровь это кровь Мраксов. О том, что кольцо это не просто артефакт, а Воскрешающий камень. Один из трёх Даров Смерти. Он знал и не мог сказать. Он любил меня и не мог помочь. Я была одна. Совершенно одна. И это одиночество сводило меня с ума." "И тогда я решила, что мне всё равно. Если мой отец продал меня, я использую то, что он дал. Если Корнелиус не может говорить, я буду действовать сама. Я нашла ритуал. Я подготовилась. Я выбрала жертву. И я бы завершила его, если бы не увидела её лицо. Лицо моей матери. Она смотрела на меня из тени и качала головой. И я поняла. Я не могу. Не могу убить. Не могу воскресить. Не могу преступить черту. Но было уже поздно. Камень уже наказал меня. Холод, который был просто даром, стал проклятием. И он передался тебе." "После ритуала я пошла в хижину. В ту самую хижину, где жил мой отец. Я надеялась найти там что-то, ответы, прощение, забвение. Но вместо этого я нашла своего дядю. Он был не в себе, он бормотал что-то бессвязное, проклинал всех женщин нашего рода, швырялся вещами, не узнавал меня. Я пыталась говорить с ним, но он не слушал. Он был безумен, окончательно, бесповоротно. И тогда я оставила кольцо. Я положила его на стол и ушла. Я думала: пусть оно останется здесь. Пусть мой род хранит его. Я больше не хочу иметь с ним ничего общего". "Спустя годы, когда Филип умер, когда страсти улеглись, когда я стала старше и, как мне казалось, мудрее, я решила вернуться. Поговорить с дядей спокойно. Объяснить. Может быть, даже забрать кольцо обратно, чтобы спрятать его надёжнее. Но когда я пришла в хижину, она была разрушена. Не временем, нет. Магией. Тёмной, древней, нечеловеческой. Я почувствовала её, едва переступила порог, она давила на грудь, мешала дышать, заставляла холод внутри меня кричать. Находиться там было невозможно. Я наложила на хижину охранные чары, самые сильные, какие знала, и поклялась, что никто никогда не найдёт это место. Никто не должен был найти кольцо. Никто не должен был повторить моих ошибок." "Но я ошиблась. Потому что ты читаешь это. Потому что ритуал начался снова. Потому что кто-то, не знаю кто, нашёл кольцо. И теперь ты должна знать: Воскрешающий камень существует. Он настоящий. И он ключ ко всему. Найди его. Уничтожь его. Только так ты освободишься. Только так ты станешь свободной." Несколько страниц дневника торопливо открыли всё до конца. Она прочла его весь и затем закрыла дневник. Руки не дрожали. Она запретила им дрожать. Но внутри неё что-то происходило. Что-то огромное, тёмное, необратимое. Она чувствовала, как последние осколки тепла, те, что ещё теплились где-то глубоко под толщей льда, гаснут один за другим. Её бабушку продали. Как вещь. Как скот. За кольцо. Корнелиус знал и молчал, потому что не мог говорить. Кольцо было не просто символом. Оно было Воскрешающим камнем. Даром Смерти. И где-то там, в мире, есть человек, который держит его в руках. Она встала, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. За окном занимался серый рассвет, тринадцатое мая. Она стояла одна в пустой квартире, и чувствовала, как холод внутри неё становится не просто холодом. Он становится силой. Той самой, которую она так долго прятала. Той самой, которую она боялась принять. Она приняла себя. Полностью. Так, как не принимала никогда. И это было страшно. Всё, что она послойно замораживала, рухнуло без остатка и без структуры. Она не смогла их удержать, а позволила сделать своей магии так, как должно было быть. Все чувства нахлынули одномоментно ледяной бурей, которая спустя час её крика и слёз успокоилась и перестала обжигать. Всё заполнилось холодом. Это было освобождением. Она больше не будет прятаться. Она больше не будет бояться. Она больше не будет ждать, пока кто-то, кто-то другой, кто-то более умный, более смелый, более решительный, сделает шаг. Она сделает его сама.

***

Гарри созвал совещание рано, ещё до того, как Министерство окончательно проснулось. Конференц-зал восточного крыла Министерства магии был полон, и от этого он казался ещё холоднее. Гарри Поттер вошёл последним, плотно прикрыв за собой дверь, и на мгновение замер, обводя взглядом собравшихся. Здесь были все, кто работал над делом Йоркшира с самого начала, и вид у каждого был такой, будто они не спали несколько суток. Что, впрочем, было недалеко от истины. Драко Малфой сидел в своём обычном кресле, закинув ногу на ногу, и вертел в пальцах незажжённую сигарету. Привычка, от которой он так и не отказался, несмотря на все протесты Гермионы. Он был в тёмно-сером костюме, без мантии, и его волосы были уложены с элегантной небрежностью, которая даётся только десятилетиями практики. Но тени под глазами и напряжённая линия рта выдавали его состояние. Он был измотан. Как и все они. Теодор Нотт сидел в дальнем углу, слившись с тенями, и его лицо было каменным. Чёрный костюм, рукава, закатанные до середины предплечий, открывали старые шрамы на запястьях. Он смотрел в одну точку перед собой, но Гарри знал: он видит всё. Он всегда всё видел. Полумна Лавгуд сидела у окна, и её серьги в виде крошечных птичьих черепов тихо покачивались. Почему-то она не меняла их на другие уже долгое время. Это казалось необычным. Но если говорить о Луне, то всё в ней было именно таким всегда. Она была в лёгкой мантии, расшитой серебряными нитями, и выглядела так, будто только что вернулась из долгой прогулки под дождём. Возможно, так и было — Луна никогда не следовала общепринятым представлениям о том, как следует перемещаться по Министерству. Доусон и Харпер, два старших мракоборца, расположились с краю, с пергаментами наготове. Доусон был в толстом шерстяном свитере, поверх которого была накинута форменная мантия, и его пальцы, сжимавшие перо, чуть дрожали. Харпер, в меховом плаще и тёплых перчатках, сидела рядом и смотрела на Гарри с выражением лица, ожидающего плохих новостей. И наконец, Элианор Монтегю. Она слегка кивнула ему и встала у противоположной стены, скрестив руки на груди, и её лицо было спокойным. Слишком спокойным для человека, который последние несколько недель работал на износ, почти не спал и потерял всё, что было ему дорого. Холод, исходивший от неё, был почти осязаемым: Гарри видел, как Доусон поёжился и плотнее запахнул мантию, как Харпер натянула перчатки, как даже Драко, никогда не показывавший слабости, чуть вздрогнул, когда она прошла мимо. Медальона на её шее не было. Гарри заметил это ещё несколько дней назад и ничего не сказал. Палочки в руке тоже не было. Она могла без неё и ранее, это не было каким-то секретом для Гарри. Но в рамках приличия или для того, чтобы избежать и без того кулуарных перешёптываний, она предпочитала держать её в руках. Но последнюю неделю он не видел, чтобы палочка была при не, и это пугало его больше всего. Гарри начал без предисловий. Его голос звучал глухо, и в нём была знакомая всем тяжесть. — Все здесь, — произнёс Гарри, проходя к своему месту у карты. — Тогда начнём. Драко поднял бровь. — Ты собрал нас в кои-то веки, а не Эли. Должно быть, случилось нечто из ряда вон выходящее. Или ты просто решил, что тебе надоело, что она делает твою работу? — Малфой, — предостерегающе произнесла Эли, но Гарри покачал головой. — Нет, пусть говорит. Сегодня я заслужил всё, что он скажет. — Он обвёл взглядом собравшихся. — Я собрал вас, потому что сегодня ночью произошло четвёртое убийство. В комнате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как за окном шумит ветер, как где-то далеко хлопает дверь, как бьётся сердце каждого из присутствующих. — Четвёртое тело. Хогсмид. Полукровка, один родитель из Священной двадцатки. Руны те же. Он замолчал, ожидая реакции. Но никто не произнёс ни слова. Драко замер с сигаретой в пальцах. Доусон выругался сквозь зубы, коротко и зло, как выругиваются люди, которые уже не знают, что ещё можно сделать. Харпер побледнела так, что её веснушки стали похожи на капли крови на белой бумаге. Тео сидел неподвижно, и только его глаза, устремлённые на Гарри, стали ещё темнее. Эли заговорила первой. Её голос был ровным, как линия горизонта над зимним морем: — Четвёртое. Мы опоздали. В четвёртый раз. — Опоздали, — повторил Драко, и его голос был полон иронии. — Какое точное слово. Оно ничего не значит, но звучит красиво. Как эпитафия. — Малфой, — предостерегающе произнёс Гарри. — А что? Ты хочешь, чтобы я сделал вид, что всё в порядке? — Драко резко встал и начал расхаживать по комнате. — Что мы отлично работаем? Что у нас всё под контролем? У нас четыре трупа, Поттер. Четыре! И каждый раз мы приезжаем на место преступления, смотрим на руны и думаем: "Ну надо же, опять". А убийца тем временем выполняет свой чёртов ритуал и смеётся над нами! — Он не смеётся, — тихо сказала Эли. Драко резко повернулся к ней: — Что? — Убийца не смеётся. Он выполняет ритуал. Методично. Хладнокровно. Шаг за шагом. Он не оглядывается на нас. Ему всё равно, идём мы по следу или нет. — Откуда ты знаешь? — Потому что я сама так делала, — ответила Эли, и её голос был спокойным, но в нём звенел лёд. — Когда работаешь одна, когда у тебя есть цель, ты не думаешь о преследователях. Ты думаешь только о следующем шаге. О следующей руне. О следующей жертве. В комнате стало очень тихо. Драко смотрел на неё, и его лицо, только что искажённое сарказмом, стало серьёзным. — Ты говоришь так, будто понимаешь его. — Я понимаю, — ответила Эли. — Я понимаю, что значит идти к цели, не оглядываясь. Я понимаю, что значит жертвовать. — И куда же ты идёшь, Эли? — спросил Драко, и в его голосе не было ни иронии, ни сарказма — только тревога. — К какой цели? Она не ответила. Она просто смотрела на него, и её глаза были ледяными. Гарри кашлянул, возвращая внимание к себе: — Мы проанализировали руны ещё раз. Нотт подготовил сводку. Комбинация та же, что на втором и третьем теле. Ansuz в центре — создание канала. Eihwaz — мост между мирами. Raido — движение души. Kenaz — жертвенная энергия. Убийца нашёл рабочую формулу и повторяет её. Но интервал сократился. Между первыми двумя жертвами было три месяца. Между второй и третьей — три месяца. Между третьей и четвёртой — один месяц. Он ускоряется. — Когда следующее? — спросила Эли, подошедшая к карте и внимательно рассматривающая каждую точку, словно повторяя ритуал мысленно. — Если тенденция сохранится — через несколько недель. Может быть, раньше. Если ритуал привязан к лунным фазам, как предполагает Нотт, то следующий этап должен состояться через месяц в следующем цикле луны. Тео поднялся со своего места в углу и подошёл к карте. Все взгляды устремились на него. Он редко говорил на совещаниях: обычно сидел молча, анализировал, ждал. Но сейчас, когда разговор зашёл о лунных циклах, он не мог молчать. Это была его экспертиза. И он знал, что если он не объяснит сейчас, никто не поймёт. — Можно? — спросил он, останавливаясь у карты. Эли с Гарри кивнули. Она отошла в сторону, уступая ему место, и их плечи почти соприкоснулись. Тео почувствовал исходящий от неё магический холод, но не отстранился. Он достал палочку из внутреннего кармана и начертил в воздухе несколько светящихся линий, соединяющих красные точки на карте. — Первое убийство — новолуние, — начал он, и его голос был тихим, но в нём зазвенела лекторская нота. — Второе — первая четверть. Третье — растущая луна, вторая четверть. Четвёртое — растущая луна, между второй четвертью и полнолунием. Интервалы: три месяца, три месяца, один месяц. Убийца ускоряется. Но почему? Он повернулся к собравшимся. — В магии луна — это не просто светило. Это источник силы, циклической, как приливы и отливы. В древних культах луна управляла всеми ритуалами перехода: рождением, смертью, воскрешением. Считалось, что в полнолуние завеса между мирами истончается, и души могут проходить сквозь неё. Поэтому большинство некромантических ритуалов привязано к лунному циклу. Новолуние — это начало, когда магия ещё спит. Первая четверть — пробуждение, набор силы. Полнолуние — пик, когда сила максимальна. Убывающая луна — возвращение, затухание. Он указал на первую точку. Йоркшир. — Убийца начал в новолуние. Почему? Потому что ритуал требует накопления энергии. Новолуние — это нулевая точка, старт. Он принёс первую жертву, маглорождённого, и энергия, высвободившаяся при этом, была минимальной. Слабой. Потому что кровь маглорождённого без родовой магии. Её хватило только на то, чтобы запустить круг, но не на то, чтобы разогнать его. Он перевёл палочку на вторую точку. Оттери-Сент-Кэчпоул. — Вторая жертва тоже маглорождённая. Тоже слабая кровь. Поэтому интервал между первым и вторым убийством составил три месяца. Столько времени потребовалось, чтобы энергия рассеялась и накопилась снова. Он ждал. Он экспериментировал. Он менял руны — от Othala к Ansuz, — искал рабочую комбинацию. Годрикова Впадина. — Третья жертва — полукровка. Кровь сильнее, магии больше. Ритуал получил больше энергии, и интервал… не изменился. Три месяца. Потому что убийца всё ещё искал формулу. Он не был уверен. Он проверял. Но теперь — четвёртая жертва. Он указал на Хогсмид. — Полукровка, один родитель из Священных двадцати восьми. Кровь древняя, родовая, даже в разбавленном виде она несёт в себе огромную силу. И интервал сократился до одного месяца. Не три. Один. Потому что теперь ритуал набирал критическую массу. Энергия больше не рассеивается, а накапливается, как снежный ком, катящийся с горы. Каждая новая жертва не просто добавляет энергии — она подталкивает луну. — Что значит "подталкивает луну"? — спросил Доусон. — Это значит, что луна больше не управляет ритуалом. Ритуал управляет луной. — Тео повернулся к нему. — В обычных условиях лунный цикл занимает двадцать восемь дней. Но когда ритуальная энергия накапливается, она начинает резонировать с луной, заставляя её проходить фазы быстрее. Не физически, конечно — магически. Завеса между мирами истончается не в полнолуние, а тогда, когда ритуал достигает пика. И убийца приближает этот пик с каждой новой жертвой. — То есть он не ждёт полнолуния? — спросил Гарри. — Он его торопит, — ответил Тео. — И чем сильнее кровь жертвы, тем быстрее. Поэтому маглорождённые давали мало энергии — три месяца на восстановление. Полукровка — больше, месяц. Чистокровный — ещё больше. Если пятая жертва будет чистокровной, интервал сократится до нескольких недель. Может быть, дней. — А шестая? — спросил Драко. — Центральная? — Центральная жертва, — произнёс он, и его голос стал тише, — должна обладать кровью, которая имеет значение для цели или резонирует с самой сутью ритуала. Но неизвестно, будет ли она шестой по порядку. Убийца может раскручивать энергию луны и дальше, пока не будет максимального пика. Мы не знаем, что в голове у него и какую жертву он уже выбрал. Но мы вполне точно можем сказать, что это будет через месяц. — Или не состоится, — тихо сказала Луна. Все повернулись к ней. Она сидела у окна и смотрела на серый двор. — Луна, — осторожно позвал Гарри. — Луна знает, — продолжила она, и её голос был мечтательным, но в нём звенела уверенность. — Луна всегда знала. С самого начала. Она чувствует ритуал. Она чувствует, как её тянет, как её заставляют проходить фазы быстрее. Это больно. Луне больно. Но она терпит. Потому что знает: всё закончится. Так или иначе. В комнате стало тихо. Тео смотрел на Луну и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Он знал, что она говорит не только о луне. Она говорит о ней. Об Эли. — Значит, у нас есть месяц, — сказал Гарри. — Месяц до полнолуния. — Месяц, — сказал Драко, и его голос снова был полон сарказма. — Месяц, чтобы найти убийцу, который ускользал от нас больше полугода. Месяц, чтобы найти артефакт, о котором мы ничего не знаем. Месяц, чтобы предотвратить пятое убийство и финал. Прекрасно. Просто прекрасно. Я уже предвкушаю. — Малфой, если у тебя нет конструктивных предложений, помолчи, — сказал Гарри. — Конструктивных предложений? — Драко горько усмехнулся. — У меня есть одно конструктивное предложение: давайте перестанем притворяться, что мы знаем, что делаем. Мы не знаем. Мы ходим по кругу уже полгода. У нас есть руны, которые мы не можем расшифровать до конца. У нас есть книга Корнелиуса с вырванными страницами. У нас есть список подозреваемых, который никуда не ведёт. И у нас есть четыре трупа. Четыре, Поттер. А скоро будет пять. — Мы делаем всё, что можем, — сказал Гарри. — Всё, что можем? — Драко снова встал. — Всё, что можем, — это сидеть здесь и перебирать бумажки, пока убийца вырезает руны на очередной жертве? Всё, что можем, — это спорить друг с другом о том, кто виноват? — Никто не спорит о том, кто виноват! — Нет? А мне показалось, что именно этим мы и занимаемся последние полчаса! — Хватит! Голос Эли разрезал воздух, как лезвие. Все замерли. Она стояла, прямая, бледная, и её глаза горели ледяным огнём. Температура в комнате упала ещё на несколько градусов — Доусон задрожал, Харпер натянула капюшон, даже Драко замолчал. — Вы оба, — произнесла она, и её голос был тихим, но в нём звенела сталь, — сядьте. Немедленно. Драко и Гарри переглянулись и медленно опустились на свои места. Эли обвела взглядом собравшихся. Гарри, который пытался держать всё под контролем и не мог. Драко, который скрывал боль за сарказмом. Тео, который сидел в углу и молчал, но его глаза говорили больше, чем любые слова. Луну, которая смотрела в окно и, казалось, не замечала ничего вокруг. Доусона и Харпер, которые просто выполняли свою работу. — Мы теряем время, — сказала она. — У нас четыре трупа. У нас убийца, который ускоряется. У нас ритуал, который почти завершён. И вместо того чтобы работать, вы орёте друг на друга, как два первокурсника, которые не поделили конфету. Это неприемлемо. — Мы не… — Малфой, замолчи. Драко замолчал. Даже он не решался спорить, когда Эли говорила таким тоном. — Теперь, — продолжила она, — давайте разберёмся с фактами. Что мы знаем точно? Мы знаем места четырёх убийств. Мы знаем руны. Мы знаем, что убийца использует ритуал, описанный в книге Корнелиуса Гринграсса. Мы знаем, что в книге вырваны страницы. Мы знаем, что есть привязка к лунным циклам. Это наши зацепки. Больше у нас ничего нет. — И что ты предлагаешь? — спросил Гарри. — Я предлагаю вернуться к работе. Доусон, что с проверкой анонимного запроса? Доусон вздрогнул, явно не ожидая, что его вызовут так скоро после перепалки. — Мы сузили список до трёх человек, — ответил он. — Все трое имели доступ к книге Корнелиуса в 2003 году. Все трое работали в Отделе Тайн. Но у всех есть алиби на время убийств. — Проверьте алиби ещё раз. И проверьте их связи. Все контакты за последние пять лет. Если они невиновны, мы должны знать это наверняка. Если виновны — найти доказательства. — Будет сделано. — Харпер, что с картой магических линий? Харпер выпрямилась. — Они образуют круг. Эли повернулась к Тео. Он сидел в своём углу, неподвижный, как статуя, и его глаза были устремлены на неё. Она выдержала его взгляд. Он тоже был ледяным и непроницаемым. — Нотт, что-нибудь еще? — Пока ничего. Есть пометки на полях книги, почерк не совпадает с почерком Корнелиуса. Я сравнил его с другими документами из архивов. Совпадений не нашел. — Кто-то из тех, кто вёл переписку с моей семьёй, — сказала Эли. — Проверили? — Да. Я проверял. Совпадений нет. — Ищите лучше. — Я работаю над этим. Эли кивнула. Она снова повернулась к Гарри, и в её глазах было что-то, что заставило его напрячься. — У нас нет времени вообще. Потому что я знаю, что за символ описан в книге Корнелиуса. Она говорила, и каждое слово падало в тишину, как камень в ледяную воду, и круги расходились всё шире. Она рассказала о дневнике. О бабушке. Об Орландо Монтегю, который купил её за кольцо. О Непреложном обете, который связал Корнелиуса по рукам и ногам, запечатал его губы, заставил его молчать, когда он больше всего хотел говорить. О хижине, где бабушка оставила артефакт. И о том, что это был за артефакт. — Воскрешающий камень, — произнесла она, и её голос прозвучал ровно, почти буднично, как будто она говорила о погоде. — Один из трёх Даров Смерти. Тот самый, который может призывать тени умерших. Тот самый, который нужен убийце, чтобы завершить ритуал. — Воскрешающий камень, — повторил Драко. — Это что, какой-то редкий артефакт? Я никогда о нём не слышал. — Я слышал, — тихо сказал Гарри. Все повернулись к нему. Он сидел, опустив голову, и его лицо было серым. Шрам на лбу, обычно скрытый чёлкой, сейчас пульсировал — он всегда пульсировал, когда Гарри нервничал. И сейчас он нервничал. Очень. — Поттер? — Драко подался вперёд. — Ты что-то знаешь? Гарри поднял голову. Его глаза встретились с глазами Эли — на мгновение, не больше. Потом он перевёл взгляд на Драко. — Я должен вам кое-что рассказать, — произнёс он. — То, что я скрывал много лет. — Звучит как начало исповеди, — заметил Драко, но в его голосе не было обычной насмешки. Только напряжение. — Поттер, ты меня пугаешь. — Я сам себя пугаю, — ответил Гарри. — Но вы должны знать… Гарри провёл ладонью по лицу. Его шрам дёрнулся. — Как же я сразу не догадался, — произнёс он тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте было столько горечи, что можно было почувствовать её на вкус. Он замолчал, набирая дыхание, и в этом молчании было что-то такое, от чего у Тео похолодело внутри. Но тут поднялась со своего места у окна Луна. Медленно, как будто во сне. Её серьги в виде птичьих черепов качнулись, поймав свет зачарованных ламп, и в этом свете они казались почти живыми. Её голос, обычно мечтательный и тихий, зазвучал иначе. Глубже. Торжественнее. Как будто она читала древнее заклинание, которое ждало своего часа много веков. — Жили-были три брата, — начала она, и в комнате стало очень тихо, так тихо, что каждый слышал биение собственного сердца. — Они путешествовали по дороге и встретили Смерть. И каждый попросил у неё дар. Старший попросил самую могущественную палочку и получил Бузинную. Средний попросил способность возвращать умерших и получил Воскрешающий камень. А младший попросил возможность уйти от Смерти незамеченным и получил Мантию-невидимку. Три Дара. Три артефакта. И все они существуют. Она замолчала. Никто не произнёс ни слова. Даже Доусон, который обычно закатывал глаза при каждом упоминании лавгудовских бредней, сидел с открытым ртом, и его кофе давно остыл. Гарри сидел с опущенной головой, подпираемой руками. — Это сказка, — произнёс наконец Драко, и его голос дрогнул. — Сказка о трёх братьях. Бард Бидль. Детская книжка. Мне читали её перед сном. Моя мать читала. У Эли стоит на полке дома, да у кого её нет. — Да, — согласилась Луна, и её глаза, прозрачные, как вода в горном озере, остановились на нём. — И все сказки это правда. Просто не все хотят в это верить. Просто не все готовы увидеть то, что скрыто за словами. Она перевела взгляд на Гарри, и все, как по команде, как будто невидимая рука развернула их головы, посмотрели на него. Гарри поднял голову. Его лицо было лицом человека, который долго нёс бремя и наконец решил сложить его с плеч. — Мантия-невидимка, — произнёс он, и его голос прозвучал глухо, как будто он признавался в чём-то постыдном. — Та, что передавалась в моей семье. Это не просто зачарованный плащ, не просто артефакт, не просто семейная реликвия. Это тот самый Дар. Мантия, которую Смерть отдала младшему брату. Она никогда не изнашивается. Её невозможно обнаружить заклинаниями. Я носил её всю войну, и никто не знал. Никто. Тео вспомнил мантию, которой Гарри укрыл Эли после совещания, и понял о чём речь. — А палочка? — спросил Драко, и его голос прозвучал резко, почти требовательно. В нём была странная смесь недоверия и ужаса, как у человека, который только что понял, что стоял на краю пропасти и даже не знал об этом. — Бузинная палочка, — сказал Гарри, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он выталкивал их из себя через силу. — Волдеморт искал её. Он думал, что если завладеет ею, то станет непобедимым. Его план состоял в том, чтобы ты, Малфой, убил Дамблдора. Тогда палочка перешла бы к тебе. А потом он убил бы тебя, и палочка перешла бы к нему. Ты был звеном в его плане. Пешкой. Инструментом. Драко не хотел вспоминать, его до сих пор не отпускал тот ужас, через который он прошёл, и который приходилось скрывать за аристократично-надменной окклюменцией даже спустя десять лет. Он внимательно слушал с почти непроницаемым видом. — Северус вмешался в цепочку, — продолжил Гарри, и в его голосе прозвучала странная, неожиданная мягкость, та самая, которую он редко позволял себе проявлять. — Он убил Дамблдора вместо тебя. Он взял на себя это бремя. Он спас тебя, Малфой, даже если ты никогда не думал об этом в таком ключе. — Только в этом ключе я и думал, — тихо прошептал Малфой. — Но Волдеморт ошибся. Потому что настоящим хозяином Бузинной палочки был не Снейп. История бузинной палочки была овеяна легендами, где фигурировали убийства и жестокость. — В преданиях считалось, что истинный хозяин должен силой отнять её, — пояснила Луна. — Да, при этом считалось, что нужно убить. Но настоящим хозяином стал ты, в тот момент, когда обезоружил Дамблдора. Я же в свою очередь обезоружил тебя в мэноре, в тот день, когда ты дрожал от страха, когда твоя мать плакала, когда твой отец пытался спасти свою шкуру. Я забрал твою палочку. И с ней, сам того не зная, я забрал власть над Бузинной. Драко молчал. Но его пальцы, сжимавшие подлокотник, побелели так, что, казалось, ещё немного, и он сломает дерево. Повисла тишина. — А камень, — произнесла Эли, и её голос разрезал тишину, как лезвие разрезает шёлк. — Что с ним? Гарри повернулся к ней. Его лицо было усталым. Бесконечно, нечеловечески усталым. Лицом человека, который прожил несколько жизней и заплатил за каждую из них. — Кольцо Марволо Мракса, — сказал он. — Дамблдор нашёл его. Это был крестраж. Один из крестражей Волдеморта. Дамблдор уничтожил его, но сам был проклят. Он умирал медленно, мучительно, день за днём, и знал это. А перед смертью сам воскрешающий камень он спрятал его в снитче и завещал мне. Сказал, что я пойму, когда придёт время. Драко смотрел на Гарри, и его лицо выражало крайнюю степень изумления. Потом он медленно, очень медленно, откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. — Ты, — произнёс он, и его голос был легким и плавным, но это было ложное впечатление, — хочешь сказать, что ты — Повелитель Смерти? Тот самый, о котором столетиями ходили легенды? — Я никогда не называл себя так, — ответил Гарри. — Но у тебя все три Дара? — Были. — И где они сейчас? — спросила Эли, и в её голосе зазвенела сталь. — Где камень? И где палочка? Гарри провёл ладонью по лицу. Жест был усталым, измученным, почти отчаянным. — Палочку я вернул в гроб Дамблдора, — сказал он. — Она лежит с ним. Я не хотел, чтобы кто-то снова использовал её. Я думал, что так будет правильно. А камень, — он замолчал, и в этой паузе повисло всё, что он не мог сказать. — Камень я потерял. В Запретном лесу. Когда Волдеморт убил меня. Когда я был… когда я думал, что умираю. В комнате стало тихо. Так тихо, что Тео слышал, как бьётся его собственное сердце. Драко поднялся. Медленно. Почти торжественно. Его лицо было белым как простыня, а глаза горели такой яростью, какой Тео не видел у него с войны. — В гробу, — повторил Драко. — Ты положил Бузинную палочку в гроб Дамблдора. — Да. — Где этот гроб? — На острове, — ответил Гарри. — Гробница на острове. Она защищена чарами. — Защищена, — повторил Драко. — Защищена. Ты положил самую могущественную палочку в мире в гроб, на острове, который защищён "чарами", и решил, что этого достаточно? — Я думал, что так будет правильно, — ответил Гарри. — Если я умру естественной смертью, палочка потеряет силу. Так сказал Дамблдор. — Дамблдор, — Драко встал и начал расхаживать по комнате. — Дамблдор сказал. Дамблдор, который спланировал всё, включая собственную смерть. Дамблдор, который оставил тебе три Дара и не объяснил, что с ними делать. И ты, как послушный ученик, сделал так, как он сказал. Положил палочку в гроб. Потерял камень в лесу. И оставил мантию в кабинете, где её может взять кто угодно. Гарри замолчал. Его плечи опустились. Он снова провёл ладонью по лицу, и этот жест был полон такой усталости, что даже Драко на мгновение замолчал. — Ты, — произнёс он, и его голос дрожал от гнева, от неверия, от боли, которая копилась годами. — Ты, Поттер, потерял один из трёх Даров Смерти? Ты просто взял и выронил его? В лесу? Как ключ от магловской машины? Как ненужную монету? — Я был мёртв! — Гарри вскочил. — Ты хоть понимаешь, что это такое? — Ты не был мёртв, — резко сказал Драко. — Моя мать рассказала мне. После войны. Когда Волдеморт послал её проверить, жив ли ты, она наклонилась над тобой и спросила, жив ли я. И ты ответил. Ты сказал "да". Ты был жив, Поттер. Ты дышал. Ты мог говорить. Она поняла это и солгала Тёмному Лорду. Рисковала всем. Жизнью. Душой. Судьбой всей нашей семьи. Если бы Волдеморт понял, что она лжёт, он убил бы её на месте. И меня. И отца. Он замолчал. Его лицо было бледным, но голос — стальным. — Так что не надо рассказывать мне, что ты был мёртв. Ты не был. Ты лежал там, живой и тёплый, а моя мать рисковала всем, чтобы дать тебе шанс. И ты этот шанс использовал. Победил. Спас мир. А потом просто взял и оставил один из трёх Даров Смерти валяться в грязи. — Я не хотел его видеть! — выкрикнул Гарри. — Ты понимаешь, что это такое — видеть мёртвых и терять их снова?! — Понимаю! — Драко шагнул к нему. — Я терял Асторию! Каждый день, пока она умирала от проклятия крови, я терял её! И ты думаешь, я бы не хотел увидеть её снова? Хотя бы на минуту? Хотя бы на секунду? Но я не искал камень! Потому что мёртвые должны оставаться мёртвыми! А ты… Ты держал его в руках и просто выронил! — Заткнитесь! — голос Эли разрезал воздух, как лезвие. Все замерли. Она стояла, прямая, бледная, и её глаза горели ледяным огнём. Температура в комнате упала ещё на несколько градусов. — Сядьте. Оба. Немедленно. Драко и Гарри переглянулись и медленно опустились на свои места. Эли обвела взглядом собравшихся. Гарри, который потерял камень. Драко, который орал на него. Луну, которая смотрела в окно и, кажется, не замечала ничего вокруг. Тео, который сидел в своём углу и смотрел на неё. Доусон и Харпер не вмешивались в разговор взрослых. Глаза Драко были полны слёз, которые он не проливал, потому что Малфои не плачут. Но голос его дрожал. — Ты бросил Воскрешающий камень, — сказал он тихо. — И теперь кто-то нашёл его. И теперь люди умирают. Из-за тебя. Он достал чат-пергамент и быстро написал несколько строк. Его пальцы дрожали. — Я приказал своей группе проверить могилу Дамблдора, — сказал он. — Если палочка всё ещё там, мы хотя бы будем знать, что её не украли. А если нет… Он не договорил. Да и не нужно было договаривать. И тогда заговорила Луна. Она встала. Медленно, как будто во сне, как будто невидимая сила подняла её со стула. Её глаза, обычно прозрачные и мечтательные, стали глубокими, как омут, и в них отражалось что-то, чего никто не мог разглядеть. Её голос изменился. Он больше не был тихим и неуверенным. Он звучал как колокол. Как пророчество, которое нельзя остановить. Как приговор, который уже вынесен. — Не держитесь за то, что ушло. Мёртвые не вернутся. Никакая магия не воскресит их по-настоящему, никакой ритуал не вернёт им тепло, никакой камень не сделает их живыми. Они ушли, и они должны остаться там, где они есть. Не жалейте мёртвых. Жалейте живых. Потому что живые ещё могут чувствовать боль. Живые ещё могут любить. Живые ещё могут потерять друг друга. А мёртвые уже потеряли всё. Она сделала шаг вперёд, и её серьги качнулись, поймав свет. — Ибо в конце только Смерть. Она стоит у двери и ждёт. Она не злая и не добрая. Она просто есть. И каждый из нас встретит её, рано или поздно. Одни как старых друзей. Другие как врагов. Но она придёт за всеми. За вами. За мной. За теми, кого мы любим. За теми, кого мы ненавидим. За теми, о ком мы забыли. Она помнит всех. Она замолчала и отвернулась к окну. Чат-пергамент Драко загорелся и потух зеленым светом. — Палочка на месте, Поттер. Кто-нибудь еще знает о ней? — Гермиона. — Я разберусь, чтобы забыла. Луна снова заговорила, но голос стал тише. И в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. — Лавина уже сошла. Она снесёт всё, что было живым. Всё, что было тёплым. Всё, что было любимым. Останется только лёд. Только холод. Только правда. Примите её. Примите себя. Примите всё. Потому что иначе лавина снесёт и вас. Она замолчала. В комнате повисла тишина, такая глубокая, что, казалось, будто она звенит. Эли слушала. Слышала каждое слово. И что-то внутри неё, то, что ещё оставалось человеческим, то, что ещё способно было чувствовать боль, замерло. Потому что она поняла. Луна говорила не о смерти вообще. Луна говорила о ней. О том, что она должна сделать. О том, кем она должна стать. Луна знала, что решила Эли. Луна знала, что сделала Эли. Лёд, который она так долго сдерживала, должен выйти наружу. И он вышел. Когда она заговорила, её голос был тихим. Спокойным. И абсолютно, нечеловечески холодным. — Поттер. Гарри вздрогнул, как от удара. Она видела это, видела, как он сжался, как его плечи опустились, как его глаза наполнились болью ещё до того, как она произнесла первое обвинение. И всё равно произнесла. — Ты знал о Дарах Смерти. Ты владел ими. Ты держал в руках Мантию, Палочку и Камень. Ты знал, что я Мракс, я сказала тебе об этом месяц назад, я пришла к тебе и открыла свою душу, я доверилась тебе. Ты знал, что мой род связан с Камнем. И ты не соединил эти факты воедино. Ты не подумал. Ты не догадался. Ты не пришёл ко мне и не сказал: "Эли, камень, возможно, всё ещё там, возможно, его кто-то нашёл". Ты просто продолжил работать, как будто это было обычное дело. Как будто люди не умирали. Гарри открыл рот, но она не дала ему сказать ни слова. — Ты был героем не потому, что обладал силами. Силы тебе дал Волдеморт, ты получил их случайно, ты не выбирал их, они просто свалились на тебя. Ты был героем, потому что рядом с тобой были люди, которые думали за тебя. Гермиона. Дамблдор. Даже Снейп. Без них ты просто мальчик, который выжил случайно. Ты глуп, Поттер. И безрассуден. И из-за твоей глупости мы потеряли время. Время, которое стоило жизней. Четырёх жизней. Четырёх невинных людей, которые могли бы быть живы, если бы ты подумал хотя бы на минуту. Гарри молчал. Его лицо было бледным, как мел. Он не пытался возражать. Он просто сидел и принимал каждое слово, и каждое слово было как удар. Эли повернулась к Драко. — Малфой. Он вздрогнул. Его лицо, и без того белое, стало почти прозрачным. — У тебя был доступ ко всем библиотекам мира. К архивам Отдела Тайн. К частным коллекциям. К самому могущественному мозгу магической Британии, и ты знаешь, о ком я говорю. Но ты не думал о деле. Ты думал о том, как залечить свои раны. В руках женщины, которая умнее тебя в десять раз и которая, видимо, потеряла рассудок, раз связалась с тобой. Она произнесла имя Гермионы. Не в обвинении, не в насмешке, просто как факт. И от этого факта Драко побледнел ещё больше, если это вообще было возможно. — Ты не использовал свои ресурсы. Ты не подключил её. Ты был слишком занят собой. Своей болью. Своим прошлым. Своими ранами, которые ты зализывал годами, вместо того чтобы встать и сделать хоть что-то. Ты слаб, Малфой. И из-за твоей слабости мы потеряли время. Время, которое стоило жизней. Драко молчал. Его глаза были закрыты. Он не пытался возражать. Он просто сидел и позволял словам резать его, и каждое слово оставляло шрам, который никогда не заживёт. Она повернулась к Тео. Их взгляды встретились. Впервые за много дней. Он смотрел на неё, и в его глазах было столько всего, что она могла бы читать их вечность. Боль. Любовь. Страх. Надежду. Отчаяние. Всё смешалось в один невыносимый, раздирающий душу коктейль. Но она не хотела читать. Она хотела говорить. — Нотт. Он не вздрогнул. Он просто смотрел на неё, и его лицо было каменным. Но она видела, как дрогнули его пальцы. — Ты знал всё. С самого начала. Ты знал о Мраксах. Ты знал о дневнике. Ты знал, чьей любимой книгой стали "Сказки барда Бидля". Ты знал легенду о Дарах Смерти, ты цитировал её мне, когда мы были детьми, когда мы сидели у камина в подземельях Слизерина и ты говорил, что все сказки это правда. Ты знал, и ты боялся. Боялся своих чувств. Боялся меня. Боялся сделать шаг. Ты вернулся в Лондон, чтобы раскрыть убийства и помочь, но вместо этого ты изо дня в день тратил время на свою внутреннюю борьбу. Ты любил и боялся. Боялся и любил. И ничего не делал. Она сделала паузу. Всего на секунду. Но в эту секунду уместилась целая вечность. — Ты поцеловал меня, а потом сказал, что это была ошибка. Ты боялся, что сломаешь меня, и вместо этого ты сломал меня ещё сильнее. Ты думал, что защищаешь меня, а на самом деле ты просто защищал себя. От боли. От ответственности. От правды. Ты трус, Нотт. И из-за твоей трусости мы потеряли время. Время, которое стоило жизней. Тео молчал. Его лицо было каменным, но она видела, видела, как в его глазах что-то умирает. Что-то, что он так долго берёг. Что-то, что она только что разрушила. Она повернулась к Луне. Луна смотрела на неё своими прозрачными глазами и улыбалась. Той самой улыбкой, которая всегда означала, что она понимает всё. — Лавгуд. Ты всегда говоришь загадками. Ты видишь то, чего не видят другие. Ты говоришь метафорами, аллегориями, пророчествами, и никто не понимает тебя. Но ты единственная здесь, кто адекватен, как бы дико это ни звучало. Ты единственная, кто не прячется. Ты принимаешь мир таким, какой он есть, и не пытаешься его изменить. Ты видела птицу-убийцу и сказала нам. Ты видела лавину и предупредила. Ты сделала всё, что могла. Остальные нет. Она замолчала. Обвела взглядом комнату. Гарри, бледный и раздавленный. Драко, белый как бумага. Тео, замерший в своём кресле с лицом человека, которого только что казнили. Авроры, которые боялись поднять глаза. И Луна, которая улыбалась. — А я, — произнесла она, и её голос упал до шёпота, но в этом шёпоте было больше силы, чем в любом крике. — Я всю жизнь пряталась. Я боялась признать свою кровь. Свои слабости. Свою любовь. Свою силу. Я строила ледяные стены не для того, чтобы защититься от других, а для того, чтобы спрятаться от себя. Я думала, что если не буду чувствовать, то выживу. Но это не так. Нельзя выжить, отрицая саму себя. Нельзя победить, не приняв того, кто ты есть. Она сделала шаг вперёд. Её глаза, хейзел, меняющиеся от зелёного до золотого, сейчас были почти белыми. Почти нечеловеческими. — Я Элианор Монтегю. Я потомок Мраксов. Во мне течёт кровь Певереллов. Во мне живёт холод, который разрушал мою семью поколениями. Я принимаю его. Я принимаю себя. Всю. Без остатка. Без страха. Без сожалений. Без надежды на то, что кто-то придёт и спасёт меня. Я спасу себя сама. Она повернулась к двери. — Дальше я работаю одна. И вышла. Дверь закрылась за ней с тихим, вежливым щелчком. В комнате осталась тишина. Такая глубокая, что, казалось, будто она звенит. Гарри сидел, опустив голову, и его плечи вздрагивали. Драко смотрел в стену невидящим взглядом, и по его щеке катилась одинокая слеза, которую он не пытался скрыть. Авроры переглядывались, не зная, что делать, не зная, что говорить, не зная, как жить дальше после того, что они только что услышали. Луна стояла у окна и улыбалась чему-то, чего никто не видел. А Тео сидел неподвижно и чувствовал, как внутри него что-то рушится. Она сказала "трус". Она была права. Она всегда была права. Но от этого было только больнее. Потому что он знал: он потерял её. Не сейчас. Не сегодня. Он потерял её в то утро, когда сказал "это была ошибка", и с тех пор каждый день, каждый час, каждую секунду он терял её снова и снова. А теперь она ушла. И он не знал, вернётся ли она когда-нибудь. И не знал, кто вернётся вместо неё. Потому что та женщина, которая только что вышла за дверь, уже не была Эли. Она была кем-то другим. Кем-то, кто принял свой холод. Кем-то, кто больше не боялся. Кем-то, кто больше не любил.