Ледяная ведьма

Десять лет — срок, за который можно отстроить собор, вырастить дуб, дважды сменить министра или залечить самые глубокие раны. Те, что не залечиваются до конца, с ними просто учатся жить. К весне 2008 года магическая Британия именно училась и, надо признать, достигла в этом известных успехов. Война унесла слишком многих. Эта простая истина, выбитая на мемориальной доске в атриуме Министерства, в первые послевоенные годы звучала как приговор. Но жизнь, как это всегда бывает, брала своё. Демографический провал, образовавшийся после битвы за Хогвартс, к середине двухтысячных начал заполняться: рождаемость, подстёгнутая не только естественным ходом вещей, но и почти лихорадочным стремлением к продолжению рода, какое всегда возникает после катастроф, пошла вверх. Маглорождённых детей появлялось на свет больше, чем когда-либо за всю историю учёта, который теперь вёлся куда тщательнее прежнего. В Хогвартс снова стояли очереди на поступление. Это было хорошим знаком. Жизнь продолжалась, и продолжалась с размахом. Образование тоже не осталось в стороне от реформ. Гермиона Грейнджер, возглавившая Отдел магического образования, провела пересмотр школьной программы: осторожно, чтобы не спугнуть консервативных членов Попечительского совета, но настойчиво. В Хогвартсе теперь преподавали не только классические дисциплины, но и расширенный цикл магловедения, включая основы взаимодействия с магловским миром для тех студентов, которые планировали после выпуска жить на две стороны. Не всем это нравилось. Старые семьи ворчали, но открыто возражать против инициатив Гермионы Грейнджер после всего, что она сделала для победы, никто не решался. Браки, заключённые в первые послевоенные годы, переживали разное. Многие из них, созданные на волне эйфории и общего пережитого ужаса, тихо распались годам к пятому-шестому. Одни без скандалов, без взаимных обвинений, просто потому, что не только эйфория прошла, но и ужас, который их связывал. Другие же расходились со скандалами и долгими бракоразводными процессами, которые изматывали не только Министерство и средства магической массовой информации, но и Гринготс. Третьи, напротив, держались крепко, как корабли, пережившие шторм и вышедшие в спокойные воды. Одним из первых распался союз, который многим казался самым прочным. Рон Уизли и Гермиона Грейнджер поженились в девяносто девятом — слишком рано, как они сами позже признавали, и скорее по инерции общей судьбы, чем по зову сердца. Они прошли войну вместе, и это создало между ними связь, которую оба приняли за любовь. Но связь, выкованная в огне, не всегда выдерживает мирное время. К третьему году брака стало ясно, что жизнь, о которой они мечтали, у каждого была своя, и эти жизни не совпадали. Они развелись без скандала, без взаимных упрёков, без дележа имущества и друзей. Гермиона, со свойственной ей основательностью, превратила его в образец цивилизованного расставания: с нотариально заверенным соглашением, раздельным бюджетом и ежемесячными совместными ужинами, которые шокировали всех, кроме них самих. Они остались друзьями — по-настоящему, не на словах, — и эта дружба значила для обоих больше, чем иной брак. Рон, покинув аврорат, где ему всегда было тесновато в тени Гарри, нашёл себя там, где меньше всего ожидали. Спорт. Не теоретический, не политический, а живой, грубый, пахнущий потом и метельными снадобьями спорт оказался его стихией. Он начинал как тренер резервного состава "Пушек Педдл", потом стал их генеральным менеджером, а к двухтысячному году стал главой Департамента магических игр и спорта. На этом посту он проявил ту самую хватку, которую когда-то демонстрировал за шахматной доской, но которую мало кто замечал за его внешностью вечного недоумка. Он реформировал систему детских лиг, ввёл стандарты безопасности на матчах и, что самое неожиданное, наладил неформальные контакты с магловскими спортивными чиновниками. Гермиона, наблюдая за его успехами со стороны, однажды заметила, что он наконец нашёл дело, в котором ему не нужно ничего доказывать. И это было правдой Гарри и Джинни были одним из тех союзов, которые выдержали всё: и славу, и давление, и быт. Были и те, кто не вступал в брак вовсе, предпочитая свободу или не найдя того единственного, с кем хотелось бы разделить жизнь. В этом не было ничего удивительного: война научила людей ценить одиночество не меньше, чем близость. Семьи Священных Двадцати Восьми, когда-то бывшие столпами магического общества, к двухтысячным годам утратили большую часть своего политического влияния. Слишком многие из них запятнали себя сотрудничеством с Волдемортом; слишком многие потеряли состояния, земли, репутацию. Но странным образом именно эта потеря влияния вернула им нечто вроде негласного, невысказанного, но ощутимого уважения. Они больше не были угрозой. Они стали символом: старой Англии, старых традиций, старой магии. Те, кто уцелел, держались особняком, но с ними считались. Не из страха, но из уважения к истории, которая, что ни говори, у них была. Представителям старых чистокровных семей пришлось в послевоенные годы труднее всех. Потеря влияния, конфискация имущества, суды над родственниками. Всё это обрушилось на них с той же неумолимостью, с какой их предки когда-то обрушивали свой гнев на маглорождённых. Многие поместья стояли заколоченными или были отданы под нужды Министерства, приюты, больницы, магические детские сады, состояния были арестованы, а фамильные артефакты изъяты для изучения Отделом Тайн. Для тех, кто вырос в убеждении, что древняя кровь есть высшая ценность, новый мир, построенный на равенстве и бюрократии, казался чужим и враждебным. Но именно это чувство чуждости и заставляло их держаться друг друга. Чистокровные семьи, уцелевшие после войны, образовали негласный круг, в котором старые традиции — брачные контракты, гербовая магия, фамильные ритуалы — сохранялись если не в полной мере, то хотя бы в памяти. Они встречались на закрытых приёмах, о которых не писали в "Пророке", обменивались письмами, написанными на пергаменте фамильными печатями, и поддерживали связи с такими же чистокровными кругами на континенте. Все они состояли в сложной, разветвлённой сети родственных и деловых связей, которая не зависела от политических ветров. Внедряться в современное магическое общество им приходилось — этого требовала жизнь, — но делали они это с осторожностью, сохраняя ту особую, аристократическую дистанцию, что отличала их от прочих. Драко Малфой возглавлял отдел безопасности и охраны особых персон — пост, требовавший постоянного взаимодействия с авроратом и Министерством, — но даже он, полностью принявший правила игры, оставался Малфоем до мозга костей: в его кабинете висел портрет предка, а на совещания он приходил в костюмах, стоивших месячного жалованья среднего аврора. Пэнси Паркинсон руководила отделом информационной безопасности под прикрытием Департамента магических коммуникаций и репутации, и её связи среди старых семей были не просто полезным инструментом, но и частью её идентичности. Теодор Нотт, вернувшийся из Италии, где он провёл десять лет, привёз с собой не только экспертизу по рунам, но и континентальный лоск, который так ценился в чистокровных кругах. Элианор Монтегю и вовсе была живым воплощением этой двойственности: с одной стороны верный аврор Министерства, с другой — наследница двух древних родов. Они не были изгоями. Они не были и элитой в прежнем смысле. Они были чем-то средним: мостом между старым миром и новым. И мост этот держался на негласном соглашении — не забывать прошлого, но и не позволять ему определять будущее. Получалось не всегда. Но они старались.

***

Первые годы после победы прошли в чистках. Охота на Пожирателей смерти, суды над пособниками, перетряхивание Министерства сверху донизу, — всё это напоминало затянувшуюся грозу, когда гром уже отгремел, а молнии всё ещё вспыхивают где-то на горизонте. Кингсли Бруствер, занявший пост министра ещё в девяносто восьмом, правил железной рукой, и эта рука не знала усталости. Аврорат работал круглосуточно, Визенгамот заседал неделями, Азкабан наполнился теми, кто уцелел в битве, но не уцелел перед законом. Постепенно, однако, и это прошло. Осуждённые отбыли сроки или умерли в камерах от старых ран. Новые преступления совершались всё реже, и к двухтысячному году стало ясно: война закончилась. Наступил мир. А с миром пришла бюрократия — та самая, которую все проклинали в военные годы и о которой втайне мечтали, потому что бюрократия означает стабильность. Министерство, перетряхнутое до основания, было перераспределено. Появились новые отделы, старые были реорганизованы, возникла сложная, но работающая система сдержек и противовесов — не без влияния магловских моделей. Визенгамот, некогда бывший чем-то средним между судом, парламентом и дискуссионным клубом для старых чистокровных семей, был реформирован. Теперь он распределялся по уровням. Министр занимался только самыми важными делами: вопросами национальной безопасности, тяжкими преступлениями, конституционными спорами. Текущие же дела решались в департаментах и комитетах, как и положено в любом уважающем себя министерстве любой уважающей себя страны. Экономика, политика, гражданские споры, – всё это текло своим чередом, не требуя вмешательства министра, который подписывал только самые важные бумаги и появлялся только на самых важных заседаниях. Бруствер научился делегировать — искусство, которое далось ему труднее, чем любое боевое заклинание. Взаимодействие с магловским миром было предметом особой заботы. Десять лет мира привели к тому, что граница между двумя реальностями стала проницаемее, чем когда-либо, и это требовало постоянного, неусыпного контроля. Отдел по связям с маглами, возглавляемый целой династией Уизли, трудился не покладая рук. Любой случайный выброс магии в немагической среде, любая вещь, по недоразумению попавшая не в те руки, — всё это расследовалось, протоколировалось и по возможности исправлялось. Премьер-министр, чьё посвящение в тайны магического мира когда-то обернулось для него пожизненной головной болью, к двухтысячным годам свыкся с положением вещей и даже, по слухам, держал в своём кабинете специальный ящик для корреспонденции от Бруствера. Полукровки, свободно перемещавшиеся между мирами, приносили с собой магловские привычки, магловскую моду, магловские сплетни. Футбол, например, стал чем-то вроде тихого помешательства среди младшего поколения авроров; говорили, что кто-то из бывших гриффиндорцев даже организовал подпольный тотализатор на матчи Премьер-лиги. Осьминог Пауль, предсказывавший результаты чемпионата мира, по слухам, был вовсе не магловским феноменом, а шуткой кого-то из Отдела Тайн — то ли Луны Лавгуд, то ли Симуса Финнигана, то ли их обоих. Также ходили слухи и о возможном незарегистрированном анимаге. Расследование, впрочем, ни к чему не привело, да никто и не настаивал. Политические кризисы, вызванные магическими инцидентами, случались редко, но метко — и каждый раз Отделу приходилось прибегать к чудесам дипломатии и "Обливейт”, чтобы сохранить хрупкое равновесие. Международные связи, едва теплившиеся в годы войны, за прошедшее десятилетие расцвели с демонстративной пышностью, какая всегда сопутствует возвращению к нормальной жизни после долгой изоляции. Британия, некогда бывшая образцом замкнутости при Бруствере, стала деятельным участником мирового магического сообщества. Торговые соглашения, совместные исследовательские проекты, обмен студентами между академиями перестали быть экзотикой и вошло в повседневный обиход. Франция, как ближайшая соседка и давний партнёр, занимала в этих отношениях особое место. Делегатом от французского Министерства по вопросам магической культуры и наследия был назначен Огюст Розье. Полувейла, чья внешность вызывала замешательство у чиновников и живейший интерес у чиновниц. Он появлялся в Лондоне с регулярностью, делавшей честь его дипломатическому рвению, хотя злые языки утверждали, что истинной причиной его визитов была отнюдь не культурная программа, а некая сотрудница Министерства, с которой его связывали отношения, не поддающиеся простому определению. Сам Огюст, когда его спрашивали об этом, лишь очаровательно-рассеянно улыбался, что было его главным оружием на переговорах. Культурный обмен между магическими странами в эти годы переживал подлинный расцвет. Выставки артефактов, гастроли театральных трупп, совместные концерты — всё это перемещалось через границы с лёгкостью, неведомой в прошлом. Британская публика открывала для себя французскую школу зельеварения, итальянскую руническую традицию, скандинавские ритуалы солнцестояния. Ответно британские маги везли на континент квиддич, традицию святочных балов и, как ни странно, детективные романы — магловский жанр, неожиданно прижившийся среди магической интеллигенции благодаря переводам, которые заказывал один предприимчивый издатель с Косой аллеи. Преступность никуда не делась — она никогда никуда не девается. Контрабанда артефактов, мелкие кражи, подпольная торговля тёмными зельями, семейные распри, время от времени перераставшие в магические дуэли, — всё это по-прежнему существовало, но носило скорее фоновый характер. Аврорат, раздувшийся до невиданных размеров в первые послевоенные годы, постепенно сократили до разумного предела. Оставшихся хватало, хоть их все еще было больше, чем в довоенное время. Мирная жизнь требовала меньше героев и больше чиновников, и это тоже было признаком выздоровления. Серия убийств маглорождённых, начавшаяся в октябре прошлого года, потому и всколыхнула Министерство так сильно — она была чем-то новым. Или, вернее, чем-то старым, чего никто не ожидал увидеть снова. За десять лет все привыкли к тому, что убийства на почве крови остались в прошлом, и вот, прошлое вернулось, начертав на телах жертв древние руны. И над всем этим — над бюрократией Министерства, над школьными реформами, над футбольными тотализаторами и бракоразводными процессами, над патрулями авроров в Кенсингтоне и тишиной старых поместий, — плыла луна. Та самая, что прибывала с каждой ночью. Та самая, что обещала полнолуние. И вместе с ним — развязку.