Ледяная ведьма

13 мая 2008 года. Дверь за Эли закрылась с тихим, почти деликатным щелчком, и в конференц-зале наступила тишина, словно кто-то выдернул из часов главную пружину и стрелки замерли, не зная, в какую сторону двигаться. Воздух всё ещё хранил её холод, и этот холод оседал на коже изморозью, забирался под манжеты рубашек, тонким кружевом инея расцветал на стёклах зачарованных окон. Сквозь эту ледяную вязь серый двор Министерства казался размытым, призрачным, словно глядишь на него со дна замёрзшего озера. Доусон и Харпер вышли почти сразу после того, как дверь закрылась за Эли, они просто не могли там находиться, и Тео их не винил. Луна осталась. Она стояла у окна и смотрела на серый зачарованный двор, и её лицо было спокойным, как поверхность замёрзшего озера. Гарри сидел, уронив голову на скрещённые руки, и плечи его вздрагивали от беззвучного, выматывающего смеха, который был страшнее любых рыданий. Смех вырывался толчками, как судорога, как кашель, и он не мог его остановить. Тео стоял у стены, привалившись к ней спиной, и не мог заставить себя пошевелиться. Его лицо, обычно столь выразительное, с вечной усмешкой в уголках губ, сейчас было неподвижным, как маска. Драко, в отличие от них, не торопился. Он сидел в своём кресле, закинув ногу на ногу, и на его лице застыло выражение, которое у человека, не знавшего его достаточно хорошо, можно было бы принять за безразличие. Но те, кто знал Драко Малфоя дольше недели, понимали: это не безразличие. Это ярость. Холодная, слизеринская, загнанная глубоко внутрь ярость, которая искала выход и находила его в сарказме. Он поднялся медленно, почти лениво, и одёрнул край тёмно-серого пиджака жестом, который у него был отработан до автоматизма. — Ну что ж, — произнёс он, и его голос звенел, это служило ему щитом в самые тёмные моменты. — Дамы и господа, спектакль окончен. Ледяная королева удалилась в свои покои. Занавес. Аплодисменты. — Он обвёл взглядом пустой стол. — Честно говоря, я ожидал большего. Когда женщина с таким драматизмом объявляет, что дальше она работает одна, обычно следует какой-то эффектный выход. Дым, пламя, превращение в дракона. А тут — просто хлопнула дверью. Разочарован. — Малфой, заткнись, — беззлобно сказал Гарри, не поднимая головы. — Не могу. — Драко принялся расхаживать вдоль стола, заложив руки за спину. — Ты предпочитаешь истерический смех, Нотт — вид побитого пса, а я — я предпочитаю называть вещи своими именами. Ну восхитительно: Я слаб. Поттер глуп. Нотт трус. Лавгуд адекватна. Прекрасное распределение ролей. Прямо как на распределении в Хогвартсе, только наоборот. Все получили по заслугам. Жаль, что Шляпа не присутствовала. Она бы оценила иронию. Особенно тот момент, когда единственным адекватным человеком в комнате оказалась Лавгуд. Кто бы мог подумать. Он помолчал, скользнув взглядом по пустому стулу Эли, и продолжил: — И вот что я вам ещё скажу: мы, конечно, проебались. По-крупному. Четыре трупа, ритуал, камень — да, мы не нашли убийцу, не нашли артефакт, не предвидели, что она сорвётся. Всё так. Но, ради Мерлина, с каких это пор Элианор Монтегю стала нашим голосом разума? Он остановился и обернулся к ним. — Да, она великолепный стратег. Она лучший легилимент в Британии. Она — ходячий ледник в юбке. Но она не непогрешима. И она — женщина. — Драко сделал паузу, давая словам осесть. — Я не хочу сказать ничего дурного о женщинах вообще, упаси Мерлин, но вы когда-нибудь задумывались, что она тоже может ошибаться? Что она тоже может действовать на эмоциях? Что вся эта бравада — "дальше я работаю одна" — это не холодный расчёт, а обычная человеческая... — он запнулся, подбирая слово, — ...обида? Тео поднял голову. — Ты думаешь, она обиделась? — Я думаю, что она в ярости, — ответил Драко. — В ярости на нас, на себя, на весь мир. И когда женщина в ярости, она способна на самые идиотские поступки. Уж поверь мне, я знаю. У меня дома есть одна такая — тоже, между прочим, голос разума, только в отличие от Эли она хотя бы не покрывается инеем, когда злится. — Ты сейчас про Гермиону? — уточнил Гарри, поднимая голову. — Разумеется, про Гермиону. А ты думал, я про свою мать? Нарцисса не злится. Она разочаровывается. Это гораздо страшнее. И не делай вид, что ты не в курсе, здесь все уже в курсе, тем более я больше не намерен это скрывать. Гарри невольно усмехнулся впервые за этот бесконечный день. Драко, заметив это, удовлетворённо кивнул. — Вот видишь, уже лучше. А теперь давайте посмотрим правде в глаза. Мы облажались. Да. Но это не значит, что мы должны сидеть тут и посыпать голову пеплом, как какие-то гриффиндорцы на покаянии. Мы — слизеринцы. По крайней мере, мы с Ноттом. А ты, Поттер, почётный слизеринец, учитывая, сколько раз ты обводил всех вокруг пальца. — Я не… — Обводил, — перебил Драко. — Ещё как обводил. И я уверен, что шляпа хотела тебя видеть среди нас. — Она была права, — тихо сказал Тео. Все повернулись к нему. Он стоял, всё так же прислонившись к стене, и смотрел на свои руки — на шрамы на запястьях, на побелевшие костяшки. Его голос был глухим, почти безжизненным. — Во всём. Я трус. Я любил её и боялся. Я хотел быть с ней и оттолкнул. Я думал, что защищаю её, а на самом деле просто защищал себя. Она сказала правду. Горькую, неудобную, убийственную правду. И я не могу её винить. — Да неужели? — Драко резко развернулся к нему, и его голос зазвенел от ярости. — Ты не можешь её винить? А кто, блядь, тогда виноват? Мы все виноваты? Да, мы ошибались. Да, мы теряли время. Но она!.. — он ткнул пальцем в дверь, за которой только что исчезла Эли, — она тоже хороша! Она скрывала правду о дневнике! Она работала на износ и никому не позволяла помочь! Она отталкивала нас с самого начала, строила свои ледяные стены и делала вид, что справляется, хотя не справлялась! Она не лучше нас! — Малфой, — начал Гарри, но Драко не остановился. — Нет, Поттер, дай мне договорить! — Он вскочил и начал расхаживать по комнате, его шаги были резкими, нервными. — Она, которая десять лет пряталась за окклюменцией и делала вид, что ей никто не нужен? Она, которая позволила себе влюбиться, а потом сломалась, как только этот идиот, — он ткнул пальцем в Тео, — сказал ей, что поцелуй был ошибкой? Поцелуй, Гарри, это же смешно. Она, которая не пришла к нам за помощью, не сказала: "Ребята, мне плохо, помогите", а вместо этого заморозила себя до состояния ледяной глыбы и ушла? Она не лучше нас, Поттер! Она такая же, как мы! Просто у неё хватило наглости обвинить нас в том, в чём она сама виновата! — Ты не прав, — тихо сказал Тео. — Что? — Драко резко повернулся к нему. — Ты не прав, — повторил Тео, и его голос был твёрдым, хотя в нём всё ещё звенела боль. — Она не такая, как мы. Она сильнее. Она всегда была сильнее. И если она обвинила нас, то не из наглости. Из боли. Из отчаяния. Из того, что она устала. Ты сам сказал: она работала на износ. Она отталкивала нас, потому что не умела просить о помощи. Она не умела, Малфой. Её никто не научил. Её отец продал её за кольцо. Её мать умерла. Её бабушка прятала правду. Она всю жизнь была одна, и когда мы — мы, её друзья, — не смогли быть рядом, она сделала то, что умела лучше всего: ушла. — У неё всегда были мы, все эти десять лет. И знаешь что, это как-то даже обидно, что вот так можно нас всех одним днем вычеркнуть. И ты её еще оправдываешь? — спросил Драко. — Я не оправдываю. Я понимаю. — Тео поднял голову и посмотрел на Драко. — Она обвинила нас, потому что мы виноваты. Все мы. Ты слаб — не физически, Малфой, душевно. Ты прячешься за сарказмом и работой, чтобы не чувствовать боль. Поттер глуп — не интеллектуально, нет. Он глуп в своей вере, что всё можно исправить, если просто продолжать сражаться. А я трус. Я боялся любить её и боялся потерять. И в итоге потерял. Она была права во всём — Тео, нам сейчас нужно не плакать, а думать. Что мы можем сделать? Эли сказала: "Ищите убийцу. Ищите камень". Отлично. Мы будем искать. Но мы не будем делать это, стоя на коленях и умоляя её вернуться. Она вернётся сама, когда остынет. А до тех пор — у нас есть работа. Он подошёл к Тео и остановился напротив него. Тео по-прежнему стоял у стены, и его лицо было серым. — А ты, — произнёс Драко, и его голос стал жёстче, — хватит изображать из себя жертву. Да, ты всё испортил. Да, ты разбил ей сердце. Я знаю. Пэнси знает. Теперь, после этого совещания, весь аврорат знает. Но вам уже не по восемнадцать лет, Нотт. Вы взрослые люди. Ты взрослый мужчина. И если ты хочешь всё исправить — исправляй. Но не нытьём. Не стоянием столбом. Не взглядом побитого пса. А делом. Работой. Поступками. Она сказала, что ты трус? Докажи, что это не так. Не ей. Себе. Тео молчал. Его глаза смотрели на Драко, и в них медленно, очень медленно, разгоралось что-то новое. Не надежда. Не решимость. Что-то другое. Что-то, похожее на понимание. — Ты прав, — сказал он наконец, и его голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Ты прав. Я вёл себя как идиот. Я всё испортил. Но я могу исправить. — Вот именно, — кивнул Драко. — Можешь. Так что иди и садись за карту и работай. У нас убийца не ждёт. Тео кивнул и, не сказав больше ни слова, вышел. Драко проводил его взглядом и повернулся к Гарри. — А ты? — Мне нужно возвращаться к работе, — сказал он. — Я глава аврората. У меня патрули, сводки, отчёты. Кингсли ждёт доклад по Йоркширу. Луна, которая всё это время стояла у окна, повернулась к ним. — Лавина сошла. Теперь осталось только ждать, кого она погребёт. И вышла. Все посмотрели на закрывающуюся дверь и, испытывая одни и те же ощущения, переглянулись. Драко вздохнул и направился к выходу: — Я в кабинет. У меня там работа. Кто-то же должен её делать, раз уж наша ледяная королева решила, что мы все бесполезны. Он вышел, и его шаги затихли в коридоре. В наступившей тишине Гарри медленно поднялся. Он выглядел так, будто постарел на десять лет за одно утро. Под глазами залегли тени, которых не было час назад, морщины на лбу стали глубже, и в его взгляде, когда он посмотрел на Тео, стояло что-то, от чего тому стало ещё хуже. Не обвинение. Не презрение. Понимание. Глубокое, выстраданное понимание человека, который сам прошёл через ад и знает, каково это — когда тебе говорят правду в лицо. — Мне нужно… — он не закончил, махнул рукой и пошёл к выходу. У двери остановился и обернулся. — Ты как? — Превосходно, — ответил Тео, и его голос был пустым, как склеп. — Чувствую себя так, будто меня наградили орденом Мерлина. Посмертно. Гарри помолчал. — Если захочешь поговорить… — Я знаю, где тебя найти, — закончил Тео. — Иди, Поттер. У тебя тоже есть работа. Гарри кивнул и вышел. Дверь закрылась с тихим, вежливым щелчком, преследующим Тео уже несколько недель. Звуком закрывающихся дверей. Звуком уходящих людей. Звуком её шагов, затихающих в коридоре. Он остался один. Конференц-зал был пуст. Карта на стене всё ещё светилась красными точками: Йоркшир, Оттери-Сент-Кэчпоул, Годрикова Впадина, Хогсмид. Четыре трупа. Четыре рунические комбинации. Четыре повода для её холодного, безжалостного приговора. Тео подошёл к карте и коснулся пальцем четвёртой точки — Хогсмид. Прямо под ней, на стекле, которым была покрыта карта, остался иней. Он был здесь ещё с утра, когда она стояла на этом самом месте и говорила о том, что они все бесполезны. Иней не таял. Как и её слова. Как и её холод, который теперь, казалось, навсегда въелся в стены Министерства. Он опустился на её стул, с которого она поднялась и который всё ещё хранил слабый, почти неощутимый отпечаток её холода. Он сел, закрыл лицо руками и закричал. Глухо, сдавленно, уткнувшись в ладони. Крик вырвался из него, как зверь из клетки, и заметался по пустой комнате, отражаясь от стен, от стола, от карты с красными точками, которые пульсировали, как открытые раны. Он кричал, пока не охрип, а потом просто сидел в тишине, и его плечи вздрагивали, а по щекам текли слёзы. Он не пытался их остановить. Они всё равно текли.