Ледяная ведьма

13 мая 2008. День Коридоры восточного крыла были пусты. Авроры, которые ещё час назад сновали туда-сюда, теперь разбежались по заданиям или просто не хотели попадаться под горячую руку. Холод, исходивший от кабинета Эли, ощущался за несколько метров. Дверь была приоткрыта. Он толкнул её и вошёл. Эли стояла у окна, спиной к нему, и смотрела на серый лондонский двор. Её волосы, собранные в низкий пучок, казались почти белыми в тусклом свете зачарованных ламп. Она не обернулась, когда он вошёл, но он знал, что она знает.. — Я же сказала, — произнесла она, и её голос был ровным, как замёрзшее озеро, — дальше я работаю одна. Ты что, не услышал? — Услышал, — ответил Тео, закрывая дверь. — Я всё услышал. Каждое слово. — Тогда зачем ты здесь? Он сделал шаг к ней. Потом ещё один. Она не двигалась. — Потому что я должен тебе кое-что сказать. То, что не… — Ты сказал, что это была ошибка, — перебила она, и в её голосе не было ни боли, ни гнева. Только холод. — Я помню. — Это была не ошибка. — Его голос дрогнул, но он заставил себя продолжать. — Я соврал. Я соврал тебе, соврал себе. Это была не ошибка, Эли. Это было самое правильное, что я делал в своей жизни. Я люблю тебя. Я любил тебя тогда, в восемь лет, когда ты назвала меня странным Ноттом. Я любил тебя в четырнадцать, когда выдувал змей. Я любил тебя в восемнадцать, когда уехал, надеясь, что ты скажешь хоть слово. Я люблю тебя сейчас. Я всегда тебя любил. Просто я был слишком труслив, чтобы признаться. Она медленно повернулась. Её лицо было пугающе спокойным. Ни одна мышца не дрогнула. — Ты опоздал, Нотт, — сказала она. — Я знаю. — Он шагнул ещё ближе. — Но я здесь сейчас. Я не уйду. Я больше никогда не уйду. — Уйдёшь. — Она смотрела на него, и в её взгляде было что-то, от чего у него перехватило дыхание. Не гнев. Не боль. Хуже. Равнодушие. — Ты всегда уходил. Это твоя природа. Ты ушёл тогда, после битвы. Ты ушёл, когда я нуждалась в тебе. Ты ушёл, даже когда был рядом. Ты не умеешь быть рядом, Нотт. Это не твоя вина. Это просто факт. — Я научусь. — Нет, — ответила она, и её голос был таким же ровным, как и прежде. — Не научишься. Потому что я не дам тебе такой возможности. Мне это больше не нужно. Он почувствовал, как внутри что-то обрывается. Он ждал гнева. Ждал крика. Ждал боли. Но не этого. Не равнодушия. — Эли… — начал он, но она перебила его: — Ты был прав тогда. В апреле. Когда сказал, что это ошибка. Это действительно было ошибкой. Не поцелуй — всё. Всё, что между нами было. Наша дружба. Наша любовь. Наши надежды. Это была ошибка. Детская мечта, которая не должна была сбыться. — Ты так не думаешь, — сказал он, и его голос дрогнул. — Ты не можешь так думать. — Почему же, могу. — Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде была такая бездна холода, что он почувствовал, как у него замерзает сердце. — Я многое могу, Нотт. Я могу работать без сна. Могу колдовать без палочки. Могу заморозить эту комнату до абсолютного нуля. И я могу забыть тебя. Я уже начала. — Ты лжёшь. — Нет, — ответила она. — Я стала той, кем всегда боялась стать. И знаешь что? Мне нравится. Здесь, во льду, нет боли. Нет страха. Нет надежды, которая разбивается каждое утро, когда ты просыпаешься и понимаешь, что человек, которого ты любишь, снова ушёл. Здесь только покой. Только тишина. Только холод. Он молчал. Слова застряли в горле, и он не мог выдавить из себя ни звука. Она отвернулась обратно к окну. Её плечи были прямыми, как всегда, но он видел — или ему казалось, что видел, — как они чуть дрогнули. — Уходи, Тео, — сказала она, и впервые за весь разговор он услышал всепоглощающую усталость. — Уходи и не возвращайся. Занимайся делом. Ищи убийцу. А меня оставь в покое навсегда. Хотя бы с этим ты можешь справиться? — Я не могу, — прошептал он. — Можешь. — Она не обернулась. — Ты всё можешь. Просто никогда не пробовал. Он стоял неподвижно, глядя на её спину, и чувствовал, как внутри него рушится всё — надежда, любовь, вера в то, что ещё можно что-то исправить. Она не оставила ему ни шанса. Ни единого. — Я люблю тебя, — сказал он в последний раз. — И я буду рядом. Даже если ты этого не хочешь. Даже если ты меня прогонишь. Даже если ты заморозишь меня до смерти. Я буду рядом. — Это всё, мистер Нотт. Он развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с уже ненавистным тихим щелчком. В коридоре он прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Холод, исходивший из её кабинета, всё ещё обжигал кожу, но внутри было ещё холоднее. Она оттолкнула его, не оставив надежды. Она стала той, кем всегда боялась стать, и ей это нравилось. А он… он должен был жить с этим. Должен был работать. Должен был найти убийцу. Потому что это было единственное, что у него осталось. Но где-то глубоко внутри, под слоями боли и отчаяния, всё ещё тлела крошечная искра надежды. Она сказала, что забыла его. Но он не верил. Потому что если бы она забыла — она бы не говорила с ним так долго. Если бы она забыла, то просто выставила бы его за дверь, не тратя слов. Если бы она забыла — она бы не сказала "уходи". Она бы просто не заметила его присутствия. Она помнила. Она всё ещё помнила. И пока она помнила — надежда была жива. Маленькая, хрупкая, но живая. И он будет держаться за неё. Чего бы это ни стоило.

***

Гарри смотрел на побитого пса возле двери Элианор и ухмыльнулся, как верно Драко подбирает выражения. Но он сам таким был и не раз с Джинни. Через пару часов, подождав пока Эли остынет, Гарри решил поговорить с Эли. Не как начальник, не как герой войны, а как просто друг. Он глубоко вздохнул перед дверью, постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл. — Если ты с отчётом – положи на стол. Если с вопросом – задавай быстрее, я занята. — Произнесла она, не поднимая головы. — Я не с отчётом, — ответил он, закрывая дверь. — Я хотел поговорить. — О чём? — Она наконец подняла голову, и её глаза встретились с его глазами. Ледяные. Непроницаемые. Чужие. — Если о Йоркшире, то я уже всё сказала. Мне нечего добавить. — А мне есть, — сказал Гарри. Он подошёл ближе и сел на стул напротив. — Ты была права. Во всём. Я глуп. Я безрассуден. Я должен был связать факты, должен был прийти к тебе раньше. Я не сделал этого. И я виноват. — Я знаю, — ответила она. — Я это уже говорила. — Но ты не права в другом, — продолжил он, и его голос стал твёрже. — Ты не права в том, что решила работать одна. Ты не права в том, что оттолкнула нас. Мы — твоя команда, Эли. Мы — твои друзья. Мы прошли через всё это вместе. И мы не бросим тебя сейчас. Она долго смотрела на него. Потом откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди. — Ты закончил? — спросила она. — Нет, — ответил Гарри. — Я ещё не начал. — Тогда начинай. У меня мало времени. Он подался вперёд, опираясь ладонями на её стол. — Эли, я понимаю, что ты чувствуешь. Я знаю, что тебе больно. Я знаю, что ты злишься — на меня, на Малфоя, на Нотта, на весь мир. И ты имеешь право. Но запереться в ледяной башне и делать вид, что тебе никто не нужен, — это не выход. Это путь в никуда. Ты сама это знаешь. — Я знаю, что мне нужно, Поттер, — ответила она, и её голос был таким же холодным, как всегда. — Мне нужно найти убийцу. Всё остальное — эмоции, дружба, разговоры по душам — мне не нужно. Это отвлекает. Это мешает. Это делает меня слабой. — Эмоции не делают тебя слабой! — возразил Гарри. — Они делают тебя человеком! Без них ты… — Без них я сильнее, — перебила она. — Без них я — ледяная ведьма. Та, кем меня всегда считали. Та, кем я должна была стать давным-давно. — Ты не… — Я — да, Поттер. — Она встала, и температура в комнате упала ещё на несколько градусов. Иней пополз по стёклам, затягивая их белыми узорами. — Ты пришёл сюда, чтобы спасти меня. Чтобы вернуть меня в команду. Чтобы напомнить мне, что я не одна. Ты думаешь, я не ценю этого? Ценю. Но это ничего не меняет. Я приняла решение. Я работаю одна. И ты не можешь меня остановить. — Я и не пытаюсь, — сказал Гарри. — Я просто хочу, чтобы ты знала: когда ты будешь готова — мы будем рядом. Все мы. Даже Нотт. Особенно Нотт. При упоминании Тео в её глазах что-то дрогнуло на мгновение, но Гарри заметил. — Я не хочу, чтобы вы были рядом. Но всё же, Поттер, — произнесла она, — я должна тебе кое-что сказать. Прежде чем ты уйдёшь. Гарри замер. — Что? — Спасибо, — сказала она. Он не поверил своим ушам. Она — ледяная ведьма, женщина, которая только что обвинила его во всех смертных грехах, женщина, которая оттолкнула Нотта и объявила, что работает одна, — говорила ему "спасибо". — За что? — спросил он. — За то, что был рядом. — Она всё ещё стояла к нему спиной, но её голос звучал ровно, почти буднично. — За все эти годы. За каждый раз, когда я падала от истощения, а ты был там. За каждый раз, когда я теряла сознание в конференц-зале, а ты находил меня и относил домой. За каждый раз, когда ты прикрывал меня перед Министерством, когда я была слишком слаба, чтобы работать. Ты думаешь, я не помню? Я помню. Я всё помню. Гарри молчал. Он не знал, что сказать. — Ты был хорошим другом, Поттер, — продолжила она. — Лучшим, чем я заслуживала. Ты принимал меня такой, какая я есть — с моим холодом, с моей магией, с моей кровью Мраксов. Ты никогда не осуждал. Никогда не боялся. Даже когда все остальные шарахались от меня в коридорах, ты заходил в мой кабинет без приглашения и садился напротив, как будто не замечал инея на стёклах. Я ценила это. Правда. — Эли… — начал он, но она не дала ему договорить. — Но сейчас, — сказала она, и её голос снова стал твёрже, холоднее, — сейчас это больше не потребуется. Я больше не упаду от истощения. Я больше не потеряю сознание. Я больше не буду слабой. Я стала той, кем должна была стать с самого начала. И твоя помощь, твоя поддержка, твоя дружба — они мне больше не нужны. — Ты не можешь так говорить, — сказал Гарри. — Дружба — это не то, что можно просто выключить. Это не магия. Это… — Это слабость, — перебила она. — Дружба делает меня уязвимой. Забота делает меня уязвимой. Любовь делает меня уязвимой. А я больше не могу позволить себе быть уязвимой. Я должна быть сильной. Абсолютно. Идеально. Как лёд. — Это не жизнь, Эли, — сказал он. — Это существование. — Этого достаточно, — ответила она. — Я благодарна тебе, Поттер, — сказала она. — За всё. Но теперь — уходи. Занимайся делом. Ищи убийцу. Ищи камень. А меня оставь. Я справлюсь. — Ты всегда так говоришь, — тихо сказал Гарри. — "Я справлюсь". Ты говорила это десять лет назад. Ты говорила это месяц назад. Ты говоришь это сейчас. Но справляться в одиночку — это не сила, Эли. Это… — Это мой выбор, — перебила она. — Уважай его. Он долго смотрел на неё. Потом медленно встал. — Я уважаю, — сказал он. — Но я не сдаюсь. Я никогда не сдаюсь. И когда ты поймёшь, что одной быть не обязательно, — я буду здесь. Мы все будем здесь. Она не ответила. Просто отвернулась обратно к окну. Гарри развернулся и пошёл к двери. Она поблагодарила его. За все эти годы. За каждый раз, когда он был рядом. Это было… неожиданно. И от этого ещё больнее. Потому что эта благодарность была прощанием. Она отпускала его — так же, как отпустила Тео, как отпустила всех. Она прощалась. С каждым из них. По очереди. И он ничего не мог с этим сделать.

***

Драко Малфой тем же днём толкнул дверь без стука и вошёл. Эли сидела за столом, перебирая какие-то сводки, и даже не подняла головы при его появлении. Её пальцы, длинные и бледные, скользили по пергаменту, и она выглядела так, будто в комнате никого не было. — Малфой, — произнесла она, не отрываясь от бумаг. — Если ты пришёл читать мне нотации, как Поттер, или признаваться в любви, как Нотт, то не трать время. Я занята. — О, не волнуйся, — ответил он, усаживаясь в кресло напротив без приглашения и закидывая ногу на ногу. — Я не собираюсь признаваться тебе в любви. У меня есть кой-кто поумнее для этого. И я не собираюсь тебя благодарить за годы дружбы. Ты, кажется, уже всем сказала, что это больше не потребуется. — Тогда зачем ты здесь? — Я здесь, — сказал он, и его голос стал жёстким, как сталь, — чтобы сказать тебе то, что никто не решается сказать. Поттер слишком добрый. Нотт слишком виноватый. А я — я не добрый и не виноватый. Я просто злой. Очень, блядь, злой. Она наконец подняла голову. Её глаза встретились с его глазами, Драко не отвёл взгляда. Он пришёл сюда не для того, чтобы отступать. — Ты считаешь себя лучше всех нас, — продолжил он, и каждое его слово было как удар хлыста. — Ты думаешь, что ты — единственная, кто страдает. Единственная, кто работает. Единственная, кто знает, что делать. А мы, по-твоему, просто кучка бездарей, которые путаются у тебя под ногами. Ты расставила всем оценки, как на экзамене, и ушла, хлопнув дверью. Знаешь, что я тебе скажу, Монтегю? Ты — лицемерка. — Я не… — Нет, дай мне закончить! — Он встал и начал расхаживать по комнате, его шаги были резкими, нервными. — Ты обвиняешь нас в том, что мы не справились? Хорошо. Допустим. Но ты-то сама? Ты, которая десять лет пряталась за окклюменцией и делала вид, что тебе никто не нужен? Ты, которая позволила себе влюбиться, а потом сломалась, как только Нотт сказал тебе три слова? Ты, которая решила, что можно вот так взять и перечеркнуть все годы дружбы? Ты не лучше нас, Монтегю! Ты такая же, как мы! Просто у тебя хватило наглости обвинить нас в том, в чём ты сама виновата! Она смотрела на него, не мигая. Её лицо было спокойным, но Драко видел, как побелели её пальцы, сжимавшие край стола. — Ты закончил? — спросила она. — Нет, не закончил! — Он резко повернулся к ней. — Ты сказала, что я слаб. Что я был слишком занят собой, чтобы думать о деле. А знаешь, что я делал, пока ты замораживала свой кабинет? Я работал. Я искал Корнелиуса. Я проверял архивы. Я договаривался с Гринграссами. Я делал свою работу, Монтегю! И у меня помимо этого дела есть еще и другие обязанности. Ты об этом не подумала? Да, у меня есть личная жизнь. Да, у меня есть женщина, которую я люблю и с которой пытаюсь построить отношения. Это что, преступление? Это делает меня слабым? Или, может быть, это делает меня живым? В отличие от тебя! — Малфой… — Нет, ты послушай! — Он шагнул к ней, и его голос зазвенел от ярости. — Ты думаешь, что сила — это отсутствие чувств. Что сила — это холод. Что сила — это одиночество. Но это не сила, Монтегю! Это трусость! Ты боишься любить, боишься дружить, боишься быть уязвимой. Ты испуганный ребёнок. И теперь ты обвиняешь нас в том, что мы не смогли тебя оттуда вытащить? А ты сама пробовала выйти? Ты сама пробовала попросить о помощи? Она молчала, и её лицо оставалось спокойным. — Ты знаешь, что сказала мне Пэнси? — спросил он. — Она сказала: "Она не всегда была такой. Она была тёплой. Она была живой. Она была моей лучшей подругой". А теперь посмотри на себя! Ты — ледяная статуя, которая считает, что все вокруг виноваты в её состоянии. Но знаешь что? Это ты сама себя заморозила. Не Нотт. Не Поттер. Не я. Ты. И ты сама должна себя оттаять. Она поднялась. Медленно, плавно, как змея. Температура в комнате упала ещё на несколько градусов, и стёкла покрылись толстым слоем инея. — Ты всё сказал? — спросила она, и её голос был таким холодным, что Драко почувствовал, как у него замерзают пальцы. — Да, — ответил он. — Всё. И знаешь, что ещё? Я ухожу. Не потому, что ты меня выгоняешь. А потому, что я не собираюсь тратить время на человека, который не хочет, чтобы ему помогали, и не ценит эту помощь. Ты хочешь работать одна? Работай. Ты хочешь быть ледяной ведьмой? Будь ею. Но не смей обвинять нас в том, что мы не справились, когда ты сама даже не попыталась. Он развернулся и пошёл к двери. У порога он остановился и обернулся. — Знаешь, Монтегю, — сказал он, и его голос стал тише, — ты была моим другом. Она смотрела на него, и её лицо было непроницаемым. — Прощай, Малфой, — сказала она. — Пошла ты, Монтегю, — ответил он и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла. Драко был прав. Во многом прав. Она действительно пряталась. Она действительно боялась. Она действительно построила стены и обвинила всех, кроме себя. Но от этого было только больнее. Потому что она знала: она не может иначе. Не сейчас. Не в этот раз. Она должна идти до конца. Одна. Потому что если они не позволят ей сделать то, что правильно.

***

Они увидели её ближе к вечеру. Все трое близких ей мужчины оказались в коридоре восточного крыла почти одновременно, каждый по своим делам, и каждый замер, заметив её фигуру у двери кабинета. Эли стояла спиной к ним. В руке она держала палочку и чертила в воздухе сложные рунические узоры. Движения были плавными, точными, почти танцевальными, а дверь на глазах покрывалась слоем льда: толстого, голубоватого, мерцающего изнутри, словно в него вплавили осколки полярного сияния. Руны вспыхивали серебром и гасли, вмораживаясь в ледяную корку. Воздух дрожал от древней магии. — Что она делает? — тихо спросил Драко у Тео. — Запечатывает кабинет, — ответил Тео. — Чары изгнания, охранные руны, антиаппарационный барьер. Она закончила, опустила палочку и, не оборачиваясь, пошла прочь к выходу из восточного крыла. Её шаги были тихими, почти беззвучными, но холод, который она несла с собой, остался в воздухе, как напоминание. Как пощёчина. Как обещание. Драко проводил её взглядом, засунув руки в карманы брюк. — Ну вот, — произнёс он, когда её фигура скрылась за поворотом. — Видите? Всё в порядке. Она запечатала кабинет. Пошла домой. Никаких драм, никаких истерик. Хочет работать одна — пусть работает одна. Она взрослая женщина. Имеет право. — Ты правда так думаешь? — спросил Гарри, не глядя на него. — Я правда так думаю, — ответил Драко. — Она не сломалась. Она не сошла с ума. Она просто приняла решение. И если это решение — работать в одиночку, значит, так тому и быть. Мы не можем заставить её вернуться. Мы можем только продолжать делать своё дело. И доказать ей, что мы не бесполезны. Он помолчал и добавил — Кроме того, у меня есть план. Я поговорю с Реуэлом и Корделией. Гарри повернулся к нему. — Ты думаешь, они станут с тобой разговаривать? — Конечно, станут. — Драко пожал плечами. — Они — родители Астории. Я — отец их внука. Скорпиуса они обожают. Когда я привожу его к ним, они забывают обо всём на свете. Я просто навещу их, скажу, что Скорпиус скучает по бабушке и дедушке, и в процессе как бы между делом спрошу о Корнелиусе. Они мне не откажут. — Ты уверен? — Абсолютно. — Драко усмехнулся, но усмешка вышла не такой уверенной, как ему хотелось бы. — В конце концов, они — семья. Гарри кивнул. — А я завтра отправляюсь в Запретный лес. Нужно проверить, там ли Камень. Если он всё ещё лежит там, где я его потерял, — это одно. Если его там нет — это другое. В любом случае, мы должны знать наверняка. — Только не суйся в логово акромантулов, — предостерёг Драко. — У меня нет желания потом объяснять Гермионе, почему её лучшего друга сожрали гигантские пауки. — Постараюсь, — ответил Гарри. Тео всё это время молчал. Он стоял чуть поодаль и смотрел в ту сторону, куда ушла Эли. Его лицо было спокойным, но в глазах горел тот самый огонь, который Драко заметил ещё днём. Не надежда. Не решимость. Что-то глубже. Что-то, похожее на обещание. — А ты? — спросил Драко, поворачиваясь к нему. — Я буду работать, — ответил Тео. — Она сказала: искать убийцу. Я буду искать, — Вот и славно. — Драко кивнул. — Тогда все при деле. И знаете что? — он обвёл взглядом обоих. — Впервые за этот день я чувствую, что мы не совсем бесполезны. А теперь давайте разойдёмся. У каждого из нас есть работа. Увидимся завтра. Он развернулся и зашагал к своему кабинету: высокий, прямой, в безупречном костюме, который сидел на нём как вторая кожа. Со стороны могло показаться, что он совершенно спокоен. Но Тео, глядя ему вслед, заметил, как его пальцы, засунутые в карманы, сжались в кулаки. Гарри ушёл следом. Тео остался один в опустевшем коридоре. Он стоял и смотрел на запечатанную ледяную дверь, за которой лежали её бумаги, её записи, её тайны. Потом развернулся и пошёл в конференц-зал. К карте. К работе. Завтра будет новый день. Завтра они начнут всё заново. А сегодня — сегодня они просто расходились по своим углам, каждый со своей болью, каждый со своей решимостью. И где-то там, в лондонской квартире, Элианор Монтегю сидела в кресле у окна и смотрела на тёмное небо. Просто ждала. Чего — этого не знал никто. Может быть, даже она сама.