Ледяная ведьма

14 мая 2008 г. На следующий день Элианор Монтегю пришла в Министерство как обычно — через каминную сеть, до начала рабочего дня, когда коридоры ещё пустовали и только портреты на стенах лениво приоткрывали глаза, провожая её сонными взглядами. Она прошла через восточное крыло, мимо своего запечатанного кабинета, даже не взглянув на ледяную корку, всё ещё мерцавшую на двери, и спустилась на нижние уровни. Туда, где располагались архивы Отдела Тайн. Никто не видел, как она работала. Никто не слышал, с кем она говорила — если вообще говорила. Только холод, слабый, едва ощутимый, напоминал о её присутствии где-то глубоко внизу, под толщей каменных перекрытий. Они тем временем решили окончательно забрать под свои нужды конференц-зал и работать по делу Йоркшира там все вместе, включая новых участников. Тео узнал об этом от Луны. Она появилась в конференц-зале ближе к полудню в своей неизменной лёгкой мантии, расшитой серебряными нитями, и с серьгами в виде крошечных серебряных полумесяцев, и сообщила, что Эли подала официальные запросы на доступ к архивным материалам ещё на прошлой неделе. Запросам этим был дан ход, и теперь она работала с документами совершенно легально, в рамках стандартных процедур Отдела Тайн. — Она планировала это заранее, — сказал Тео, когда Луна закончила. — Ещё до того, как объявила нам, что уходит. — Похоже на то, — согласилась Луна. — Она всегда всё планирует заранее. Это одна из её самых заметных черт. — Ты хотела сказать "пугающих", — заметил Драко, сидевший в своём кресле с чашкой кофе. Он выглядел так, словно провёл бессонную ночь — что, впрочем, было недалеко от истины, — но костюм его, пепельно-серый, с серебряной нитью, был, как всегда, безупречен, а галстук завязан тем сложным узлом, на который у обычного человека ушло бы полчаса. У Драко на это ушло, вероятно, три минуты и двадцать лет практики. — Я хотела сказать "заметных", — повторила Луна с чуть отстранённой улыбкой, которая всегда означала, что она видит что-то, чего не видят другие. — Но "пугающих" тоже подходит. Как и "восхитительных". И "загадочных". И ещё примерно дюжины других прилагательных, которые я могла бы перечислить, если бы у вас было время. — У нас есть время, — сказал Тео. — У нас теперь много времени. Она работает одна, мы работаем одни — времени хоть отбавляй. — Времени всегда не хватает, — возразила Луна. — Даже когда кажется, что его слишком много. Особенно тогда. Она вышла так же тихо, как появилась, оставив после себя лёгкий запах лаванды и ощущение, что в комнате побывало нечто, не до конца принадлежащее этому миру.

***

15 мая 2008 г. На следующий день Луна привела с собой Арабеллу Флинт — молоденькую ведьму из Отдела Тайн с тугим пучком каштановых волос и вечно насторожённым взглядом. Она явно чувствовала себя не в своей тарелке, оказавшись в конференц-зале перед главой аврората, главой отдела безопасности и двумя самыми известными слизеринцами своего поколения, но держалась с достоинством. — Мисс Монтегю работает с материалами по древним ритуалам, — сообщила она, разложив перед собой пергамент со списком. — История магии, расширенная версия — это несколько томов, которые не выдавались никому уже лет двадцать. Пророчества. Родословные — она запросила генеалогические древа нескольких чистокровных семей. — Каких именно? — спросил Драко, подаваясь вперёд. Арабелла сверилась со списком: — Мраксы, Монтегю, Гринграссы, Розье и Лестрейнджи. Пока на этом всё. — Розье? — переспросил Драко, и его бровь поползла вверх. — Какая трогательная забота о твоём, Нотт, сопернике. Она проверяет Огюста. Видимо, хочет убедиться, что он ей не родственник. Или наоборот — что родственник. С французов станется. Тео бросил на него взгляд, в котором смешались раздражение и невольная усмешка. — Огюст Розье — полувейла, — заметил он. — Его родословная вряд ли связана с ритуалами воскрешения. Если только он не планирует воскресить моду на кружевные манжеты. — О, не недооценивай кружевные манжеты, — парировал Драко. — Мой отец носил их до самого Азкабана и, говорят, даже там умудрялся выглядеть элегантно. — Он помолчал. — Шутка. Про Азкабан — шутка. Про манжеты — чистая правда. Гарри, сидевший во главе стола с кружкой остывшего кофе, потёр переносицу. — Розье состояли в родстве с Волдемортом? — спросил он, пропуская шутки мимо ушей. — Нет, это все, кто имеет хоть какое-то отношение к Волдеморту или Гриндевальду, — ответила Арабелла, закатывая глаза, словно эта информация была очевидна и не стоила уточнений. — А пророчества? — спросил Гарри. Арабелла замялась. — Она запрашивала доступ, но министр пока не подписал. И, честно говоря, навряд ли подпишет. — Она бросила быстрый взгляд на Гарри, в котором читался лёгкий укор. — После погрома, который вы… который случился больше десяти лет назад, пророчества до сих пор разбирают. Их сотни. Тысячи. Осколки, обрывки, фрагменты. Мы даже половины не восстановили. И вообще не факт, что скоро закончим. Гарри выдержал её взгляд и кивнул, принимая укор. Он заслужил его. — Если ей туда и можно, то только взять своё, — добавила Арабелла уже мягче. — Но даже это не точно. Мы не знаем, где чьё. — Спасибо, — сказал Гарри. — Это всё, что мы хотели узнать. Арабелла кивнула и вышла, явно испытывая облегчение. Луна проводила её взглядом и повернулась к собравшимся. — Она хорошая, — сказала Луна. — Просто боится. — Все боятся, — отозвался Тео. — В этом и проблема. — Нет, — покачала головой Луна. — Проблема в том, что все боятся не того. Она помолчала, глядя в окно на серый двор. — Хотите анекдот? — спросила она. — Луна… — начал Гарри. — Смерть однажды пришла к волшебнику и сказала: "Твоё время истекло". Волшебник ответил: "Я не готов. Дай мне ещё один день". Смерть пожала плечами и сказала: "Хорошо. Но завтра ты будешь готов не больше, чем сегодня. Потому что к Смерти нельзя подготовиться. К ней можно только привыкнуть". Волшебник попросил ещё тысячу дней, и Смерть дала их ему. И когда она пришла снова, он сказал: "Я всё ещё не готов". А Смерть улыбнулась и ответила: "Вот видишь? Ты привык". Она улыбнулась своей особой, чуть отстранённой улыбкой и вышла. — Она всегда так, — сказал Драко после паузы. — Расскажет что-то жуткое и уйдёт. Я никогда не пойму, успокаивает это или пугает. — И то и другое, — ответила Пэнси. — Как всё, что она говорит.

***

16–17 мая 2008 г. Гарри вернулся из Запретного леса на закате семнадцатого. Он аппарировал прямо в атриум Министерства — грязный, уставший, в мантии, испачканной лесной землёй и пахнущей прелой листвой, — и сразу прошёл в конференц-зал, где его уже ждали. — Ничего, — сказал он, опускаясь на стул. Голос его звучал глухо, и в нём слышалась не только усталость, но и разочарование, смешанное с облегчением. — Там ничего нет. Я обыскал всё. Место, где я уронил камень. Поляну, где это случилось. Всё вокруг. Никаких следов. Сегодня опросил кентавров – они тоже ничего не видели и не знают. — Прошло десять лет, — тихо сказала Пэнси. — Он мог уйти глубоко в землю. Или его могли давно оттуда достать. — Я знаю. Но я надеялся… — он не закончил. — Ты надеялся, что его никто не нашёл, — закончил за него Драко. — Потому что если его никто не нашёл, то убийца всё ещё ищет его. А если убийца всё ещё ищет, у нас есть время. — Именно. — Гарри поднял голову. — Но теперь я уже ни в чём не уверен. Если Камня там нет, это значит одно из двух: либо он всё ещё лежит где-то глубоко в земле, куда я не смог добраться, либо кто-то достал его оттуда раньше нас. И если этот кто-то — убийца, то Камень у него. И тогда всё гораздо хуже, чем мы думали. — Или у убийцы другой план, — возразил Тео. — Другой артефакт. — Какой? — спросил Драко. — Пока не знаю. Но я работаю над этим. В мире существуют десятки артефактов, способных призывать тени или открывать врата между мирами. Я составил список — пока из тринадцати позиций. К концу недели надеюсь сократить его до трёх-четырёх, которые подходят под параметры ритуала. — Отлично, — сказал Гарри. — Пэнси, у тебя есть что-нибудь? — Я проверила прессу, — ответила Пэнси, разворачивая пергамент с пометками. — Все крупные издания, включая те, что появились за последние десять лет, и те, что уже закрылись. Никаких упоминаний о Воскрешающем камне. Никаких статей о ритуалах перехода. Никаких намёков на Мраксов, кроме тех, что связаны с процессом над Волдемортом. — Значит, убийца не ищет информацию в газетах. — Значит, он черпает её из других источников, — согласилась Пэнси. — Из книг. Из старых манускриптов. Из семейных архивов. — Как Эли, — тихо сказал Тео. — Как Эли, — повторила Пэнси. — Именно. Доусон, со своей стороны, проверил около двух десятков мелких преступных групп и не нашёл никаких связей с ритуальными убийствами. Убийца действовал один или с очень узким кругом сообщников.

***

19–20 мая 2008 г. Следующие дни прошли в работе. Эли по-прежнему была в подземельях Министерства. Тео сократил список артефактов до четырёх позиций. Гермиона, подключившаяся к расследованию, анализировала родословные. Пэнси продолжала мониторить информационное поле. Гарри разрывался между патрулями, сводками и семейными обязанностями. Тео в эти дни вернулся к своей привычной манере: флиртовал с секретаршами, отпускал комплименты Пэнси, подкалывал Драко в ответ на его подколы. Это была маска, он знал это, и все остальные знали. Но маска помогала. Она давала ему возможность дышать. — Ты снова стал похож на себя, — заметила Пэнси однажды вечером, когда они сидели в конференц-зале вдвоём. — Я никогда не переставал быть собой, — ответил Тео. — Просто иногда я — это моя боль, а иногда — моя работа. Сейчас я предпочитаю быть работой. — Это нездорово. — Нотты не бывают нездоровы. Мы бываем только временно не в форме. Пэнси усмехнулась и покачала головой.

***

21 мая 2008 г. Утром двадцать первого мая Драко получил ответ от Реуэла и Корделии Гринграсс. — Они отказали, — сказал он, когда все собрались. — В чём? — спросил Гарри. — Во всём. — Драко бросил пергамент на стол. — Они очень вежливо, очень по-гринграссовски объяснили мне, что Корнелиус — старый, больной человек, который пережил слишком много потерь и теперь нуждается в покое. Что он находится во втором поместье, в Нортумберленде, и не желает никого видеть. Что его рассудок, тут они особенно тщательно подбирали слова, "не позволяет ему участвовать в каких-либо разбирательствах". И что они просят меня — просят! — не ворошить прошлое и оставить эту рану в покое. — Но они готовы принимать тебя и Скорпиуса? — Тихо спросила Пэнси. — О да. — Драко горько усмехнулся. — Они с удовольствием примут меня и моего сына в любое время. Мы — семья. Они любят Скорпиуса. Они всегда рады нас видеть. Но только как семью. Не как следователей. Не как людей, которые задают вопросы. Они чётко расставили границы: всё, что угодно, но только не о Гринграссах. Не о Корнелиусе. Не о прошлом. Это их личное дело, и они просят меня не лезть. — И что ты будешь делать? — спросил Тео. — Ничего, — ответил Драко. — Пока. Я не могу давить на них силой — это только оттолкнёт их ещё дальше. Я не могу использовать Скорпиуса — это было бы низко даже по меркам моего отца. Остаётся только ждать. И надеяться, что они передумают. — Или что Эли найдёт то, что ищет, — добавил Гарри. — Да. Или что Эли найдёт то, что ищет. — Драко помолчал. — Знаете, что самое паршивое? Я понимаю их. Они потеряли сестру. Потом — дочь. Корнелиус потерял жену, дочь, внучку. Всю свою семью. И теперь он сидит в своём поместье, старый, больной, и ждёт смерти. А мы приходим и требуем, чтобы он помог нам в расследовании. Как будто у него есть на это силы. — Ты жалеешь его, — сказала Пэнси. — Да. — Драко кивнул. — И это бесит меня больше всего. Он развернулся и вышел из зала. Никто не пошёл за ним. Все понимали: ему нужно побыть одному. Вечером того же дня Тео стоял у запечатанной двери кабинета Эли и думал о том, что расследование, которое ещё недавно казалось им общим делом, теперь раздробилось на десятки отдельных осколков. Каждый работал над своей частью. Каждый искал свой ответ. И где-то там, на нижних уровнях, Элианор Монтегю делала то же самое — одна, в тишине, в холоде. Эли все эти дни появлялась на рассвете и спускалась на нижние уровни, в архивы Отдела Тайн, куда не решались заходить даже старшие мракоборцы. Она работала там до вечера, перебирая древние манускрипты, изучая руны, которые никто не видел столетиями. Потом она поднималась наверх, заходила в Визенгамот — не для того, чтобы участвовать в заседаниях, а чтобы показаться Кингсли. Просто показаться. Просто чтобы он видел: она здесь. Она работает. Она в порядке. Она не была в порядке. Но никто не решался сказать это вслух. Она не спала. Вообще. Никто не видел, чтобы она покидала Министерство на ночь, и никто не знал, спит ли она хоть когда-нибудь. Авроры, дежурившие на нижних уровнях, говорили, что она сидит в архивах до утра, склонившись над книгами, и только раз в день поднимается на поверхность — на полчаса, не больше, — а потом возвращается. Куда она ходила в эти полчаса, не знал никто. Может быть, домой. Может быть, просто дышать воздухом. Может быть, проверять что-то, о чём никто не должен был знать. Единственным, с кем она говорила, был Кингсли Бруствер. Их разговоры были короткими — несколько минут на нижних уровнях, вдали от чужих ушей. О чём они говорили, не знал никто. Но после каждого такого разговора Бруствер возвращался в свой кабинет с каменным лицом и не отвечал на вопросы. Только однажды, когда Гарри попытался выведать у него хоть что-то, он сказал: "Она знает, что делает. Доверьтесь ей". И больше ничего. Верить в это становилось всё труднее.

***

22 мая 2008 г. Гермиона Грейнджер вошла ровно в девять, с кипой свитков под мышкой и выражением лица, не предвещавшим ничего хорошего: то особое, сосредоточенное выражение, какое бывает у человека, который провёл бессонную ночь над книгами и пришёл к выводам, способным перевернуть всё с ног на голову. Гарри, сидевший во главе стола с кружкой остывшего кофе, поднял голову. — Ты выглядишь так, будто сейчас скажешь что-то, что мне не понравится. — Потому что так и есть, — ответила Гермиона, опуская свитки на стол. Она села, поправила волосы, стянутые в строгий пучок, и обвела взглядом собравшихся. Драко, с неизменной незажжённой сигаретой в пальцах сидел в своём кресле, закинув ногу на ногу. Тео, устроившийся в углу с картой магических линий, оторвался от пергамента и посмотрел на неё с любопытством. Пэнси, в платье тёмно-красного цвета, сидела поджав ноги и что-то записывала в блокнот. — Я изучила все материалы, которые у нас есть, — начала Гермиона. — Допросы, сводки, карты, рунические схемы. Всё. И у меня возник вопрос, который, боюсь, вам не понравится. — Валяй, — сказал Драко. — Мы тут уже привыкли к неприятным вопросам. Это у нас теперь вроде утренней гимнастики. — Хорошо. — Гермиона развернула один из свитков. — Что мы знаем о ритуале? О том, как он устроен, какие руны используются, какова последовательность жертв? — Мы знаем достаточно, — ответил Гарри. — Эли рассказала нам на совещании. — Именно. — Гермиона кивнула. — Эли рассказала. На совещании. Устно. У нас нет записей. Нет копий дневника, где описывался бы ритуал. Нет страниц, которые она забрала с собой. Всё, что у нас есть, — это её слова. Слова женщины, которая, как мы выяснили, умеет скрывать всё, что угодно. В комнате повисла тишина. — Ты хочешь сказать, что она могла солгать? — спросила Пэнси. — Я хочу сказать, что она могла рассказать нам не всё. — Гермиона подняла глаза. — С какой стати нам верить ей на слово? — Потому что она — наш друг, — тихо сказал Тео. — Да, — согласилась Гермиона. — Она наш друг. Но она также — человек, который привык всё контролировать. И если она решила, что контроль означает утаивание информации, — она будет утаивать информацию. Вспомните её поведение в школе. Вспомните, как она сдавала экзамены. Вспомните всё, что мы узнали о ней за последние недели. Меня всегда удивляло, почему Шляпа отправила Эли на Слизерин. Да, она потомок Слизерина — теперь мы это знаем. Но Шляпа распределяет не только по крови. Она смотрит на качества. На то, кем человек может стать. И я спросила себя: почему именно Слизерин? Что Шляпа увидела в одиннадцатилетней девочке? Эта женщина — ходячий секрет, завёрнутый в ледяную броню. — Амбиции, — ответил Драко. — Хитрость. Умение добиваться своего. — Да. Но не только. Слизерин — это ещё и умение скрывать. Прятать свои мысли. Свои чувства. Эли — легилимент. Сильнейший легилимент, которого я когда-либо видела. Она может читать мысли, стирать воспоминания, внедряться в разум так, что никто не заметит. И она делала это годами. На допросах. На расследованиях. И, возможно, — она сделала паузу, — с нами. В комнате стало тихо. Потом Драко фыркнул: — Грейнджер, я, конечно, ценю твою проницательность, но давай на секунду остановимся. Во-первых, я сам легилимент. Не такого уровня, как Эли, но достаточный, чтобы почувствовать вторжение. Во-вторых, я окклюмент. В-третьих, Поттер — тоже окклюмент. Ты забыла? Если бы она читала наши мысли, мы бы почувствовали. Она никогда не делала этого без спроса. — Ты уверен? — спросила Гермиона. — На девяносто девять процентов, — ответил Драко. — Эли не стала бы внедряться в разум друзей. Это противоречит её… — он запнулся, подбирая слово, — …этике. Да, у неё есть этика. Своеобразная, но есть. — Я тоже ничего не чувствовал, — добавил Гарри. — А я бы почувствовал. Меня Снейп натаскивал. — Вот видишь, — Драко развёл руками. — Так что твоя теория о том, что она тайно читала наши мысли, не выдерживает критики. Она не читала. Она просто знает нас. Слишком хорошо. И это, блядь, ещё страшнее. — Согласен, — тихо сказал Тео. — Она всегда знала, о чём я думаю. Не потому что читала мысли. А потому что… — Потому что ты у неё вот тут, — Драко постучал себя по груди. — Как и мы все. И именно поэтому нам так больно. В комнате стало тихо. Гермиона кивнула, признавая поражение в этом конкретном споре, но её глаза всё ещё горели тем особым аналитическим огнём, который означал, что она не сдалась. И заговорила снова: — Но всё же, возвращаясь к ритуалу… Драко откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел на Гермиону. — Ты всё же настаиваешь на том, что весь ритуал, который она нам описала, может быть фикцией? Отвлекающим манёвром? — Нет. — Гермиона покачала головой. — Я не думаю, что она лжёт. Я думаю, что она говорит правду — но не всю. Она дала нам ровно столько информации, сколько нам нужно, чтобы продолжать работать, но не достаточно, чтобы понять, что она задумала на самом деле. Вопрос в том, что именно она скрывает. И зачем. — И как нам это узнать? — спросил Гарри. — Никак. — Гермиона пожала плечами. — Пока она не решит нам рассказать. Но мы можем проверить то, что она нам дала. Перепроверить. Убедиться, что мы не идём по ложному следу. — С чего начнём? — спросила Пэнси. — С того, что мы можем проверить физически, — ответила Гермиона. — С того, что она упомянула в своих обвинениях. Она сказала, что Гарри потерял Камень, а Бузинную палочку положил в гроб Дамблдора. Мы посылали авроров проверить гробницу. Они доложили, что палочка на месте. Но… — она помедлила, — …но после всего, что мы узнали об Эли за последние дни, я бы предпочла убедиться лично. Аврорат — это одно. А наши глаза — другое. — Ты права, — сказал Гарри. — Я должен был сделать это давно. Когда речь идёт о Дарах Смерти, докладывать по инстанции недостаточно. Нужно увидеть самому. И думаю, что нам нужно отправиться всем вместе. Я уже сам себе не доверяю. Завтра всех устраивает? Они кивнули и вернулись к работе. Спустя некоторое время Драко, перестав читать чат-пергамент, нарушил тишину. — Знаете что? Мне плевать. Плевать, что она скрывала. Плевать, что она знала. Она сделала свой выбор. Она ушла. И если она хочет сидеть в своих подземельях и довести себя до смерти — это её право. Я не собираюсь больше тратить на это нервы. — Малфой… — начал Гарри. — А что, Поттер? Ты хочешь, чтобы я продолжал надеяться? Я, блядь, устал. Устал бояться за неё. Устал ждать. Устал надеяться. Хочет умереть в этих подземельях — пусть умирает. Мне всё равно. — Тебе не всё равно, — тихо сказала Пэнси. — Да, не всё равно! — рявкнул Драко. — Но я не могу больше! Не могу сидеть тут и делать вид, что всё в порядке, когда она там одна, и мы ничего не можем сделать! Он замолчал, тяжело дыша. Потом Тео, который всё это время сидел молча, вдруг заговорил. Его голос был спокойным, почти будничным. — Знаешь, Малфой, ты прав. Мы ничего не можем сделать. Она сделала свой выбор. И нам остаётся только одно: продолжать работать. Искать убийцу. Искать камень. И верить, что однажды она поймёт, что одной быть не обязательно. — Ты говоришь это так, будто сам в это веришь, — заметил Драко. — Я пытаюсь, — ответил Тео. — Потому что если я перестану пытаться, я просто лягу и умру. А я пока не готов. — Воодушевляющая речь, — пробормотал Драко. — Прямо как у Поттера перед финальной битвой. — Я учился у лучших, — ответил Тео. — Точнее, я слушал его речи десять лет и теперь могу их пародировать. — Это была не пародия. Это была довольно точная копия. — Тем более. Гарри закатил глаза, но на его губах мелькнула тень улыбки. Первая за много дней.

***

23 мая 2008 г. Остров посреди Чёрного озера встретил их тишиной, какая бывает только в местах, где покоятся мёртвые. Вода вокруг была спокойной, почти стеклянной, и в ней отражалось бледное майское небо. Белая мраморная гробница возвышалась над берегом, и солнечный свет, пробиваясь сквозь листву старых тисов, рисовал на её поверхности длинные, дрожащие тени. Гарри стоял перед гробницей, опустив голову. Он не был здесь с похорон. Десять лет — достаточный срок, чтобы забыть, как выглядит это место, но он не забыл. Он помнил каждую деталь: белый мрамор, золотые буквы, запах озёрной воды и вечной мерзлоты. Рядом с ним стояли Гермиона, Драко и Тео. Пэнси осталась в Министерстве — у неё было заседание Визенгамота, которое нельзя было пропустить, — но перед уходом она взяла с Драко слово, что он расскажет ей всё в деталях. — Ну что, — произнёс Драко, нарушая тишину, — кто будет вскрывать гроб? Поттер, это ведь твоя идея. Тебе и палочку в руки. В прямом смысле. — Мы не будем вскрывать гроб, — ответил Гарри. — Мы просто проверим. Есть заклинание, которое позволяет увидеть содержимое, не нарушая целостности. — Слава Мерлину, — пробормотал Драко. — А то я уже представлял заголовки "Пророка": "Драко Малфой осквернил могилу Дамблдора". Моя мать бы этого не пережила. — Твоя мать пережила войну, Азкабан и твои подростковые выходки, — заметил Тео. — Думаю, она справилась бы и с заголовком в газете. В конце концов, она Малфой. А Малфои из всего умеют выходить с достоинством. — Ты не знаешь мою мать так хорошо, как я. Для неё репутация важнее жизни. Она говорила мне это каждый день, когда я учился в Хогвартсе. И после. И сейчас говорит. — И поэтому ты каждый раз поправляешь галстук перед важным разговором, — добавила Гермиона, не поворачивая головы. — Ты заметила мой галстук? — Драко изобразил удивление. — Грейнджер, это почти романтично. — Это наблюдательность. В отличие от некоторых. — Некоторых? Ты обо мне? Или о Поттере? — Обо всех присутствующих, — ответила Гермиона, и в её голосе мелькнула тёплая ирония. — Кроме, может быть, Тео. Он хотя бы умеет флиртовать. — Я всегда говорил, что Грейнджер — мой любимый гриффиндорец, — отозвался Тео.— Это очень лестно, Нотт. Ты умеешь делать комплименты. Гарри, не слушая их, поднял палочку и произнёс заклинание. Мраморная плита на мгновение стала прозрачной, и под ней, в глубине, они увидели очертания тела и длинную, тонкую палочку, лежащую на груди покойного. Бузинная палочка. Та самая, которую Гарри держал в руках десять лет назад. — Она здесь, — тихо сказал он и опустил палочку. Плита снова стала мраморной. — Аврорат был прав. — Ты сомневался? — спросила Гермиона. — Я всегда сомневаюсь. Это часть моей работы. И часть моей жизни. Ты же знаешь. — Знаю. — Гермиона положила руку ему на плечо. — Поэтому ты и жив до сих пор. Они постояли ещё несколько минут, глядя на гробницу. Потом Драко кашлянул. — Ну, раз мы здесь, может, скажем пару слов? Всё-таки Дамблдор. Он был… — он запнулся, — …сложным человеком. Но он был великим волшебником. — Он был тем, кто дал нам шанс, — тихо сказал Гарри. — Всем нам. Даже тебе, Малфой. — Я знаю. — Драко кивнул. — Я этого никогда не забуду. Он единственный, кто сказал мне, что я не безнадёжен. Даже когда я сам в это не верил. Они развернулись и пошли к лодкам. На душе у каждого было странное чувство. Из трёх Даров Смерти, которые Гарри когда-то держал в руках, два оставались в безопасности. Третий — Воскрешающий камень — был где-то там, в мире, и кто-то искал его. Или уже нашёл. По возвращении в Министерство Гарри сразу прошёл в свой кабинет. Мантия-невидимка, хранившаяся в зачарованном сейфе за его столом, лежала на месте: серебристая, переливающаяся в свете лампы. Он коснулся её пальцами, чувствуя знакомую, почти невесомую ткань, и убрал обратно. — Я хочу усилить защиту, — сказал он Гермионе, которая стояла рядом. — Как Эли. Охранные чары, антиаппарационный барьер, всё, что ты знаешь. Если она считает это необходимым, значит, так и есть. — Ты уверен? — Да. Эли была права. Мы слишком беспечны. Мантия — это Дар. Один из трёх. Если убийца охотится за Дарами, она — очевидная цель. Я не могу рисковать. Гермиона кивнула и подняла палочку. Вдвоём они наложили на дверь и сейф несколько слоёв защиты: от простых запирающих чар до сложных рунических комбинаций, которые Гермиона выучила ещё в Хогвартсе, но никогда не применяла. Когда работа была закончена, дверь кабинета Гарри мерцала так же, как дверь кабинета Эли, голубоватым, ледяным светом. — Теперь, — сказала Гермиона, опуская палочку, — чтобы попасть сюда, понадобится либо твоё личное разрешение, либо армия. — Либо Эли, — добавил Гарри. — Эли, — согласилась Гермиона, — смогла бы пройти сквозь эти чары, даже не заметив их. Но она, к счастью, на нашей стороне. — К счастью, — повторил Гарри, и в его голосе прозвучала странная смесь надежды и сомнения.

***

24 мая 2008 г. Вечером они собрались в Малфой-мэноре. Драко пригласил их сам без формальных поводов, без повестки дня, просто чтобы побыть вместе. "Мы слишком давно не собирались как нормальные люди, — сказал он. — А если мы не будем иногда делать вид, что мы нормальные, мы просто свихнёмся. Кроме того, я хочу показать вам павлинов. Они по вам скучали. Особенно по тебе, Пэнси". — Ты хочешь похвастаться павлинами, — поправила Пэнси. — Разумеется. Это мой дом. В моём доме я имею право хвастаться чем угодно. Даже павлинами. Особенно павлинами. Они — единственные существа в этом поместье, которые не задают мне вопросов. Малфой-мэнор, восстановленный после войны, сиял в лучах закатного солнца. Драко перестроил его почти полностью: старая планировка, напоминавшая о мрачных временах, была изменена, и теперь особняк выглядел не как крепость, готовая к осаде, а как дом. Светлый камень фасада, большие окна, увитые плющом террасы. Белые павлины бродили по газонам с видом существ, которым принадлежит мир. — Ты полностью его перестроил, — сказал Гарри, оглядываясь. — Я помню, как здесь было… раньше. — Не напоминай… — поморщился от ужасных воспоминаний Драко. — Да, я всё перестроил. Мой отец любил мрачность. Говорил, что она придаёт дому достоинство. По-моему, она придавала дому только плесень и депрессию. Когда я получил поместье в наследство, первым делом снёс половину стен. Буквально. Взял палочку и снёс. Гермиона говорит, что это был акт символического очищения. Я говорю, что это был акт избавления от уродливых обоев. — Там были уродливые обои? — спросила Пэнси. — Чудовищные. Тёмно-зелёные с золотыми змеями. Отец ими гордился. Я их ненавидел. Теперь там библиотека. — Библиотека на месте старого бального зала? — уточнила Пэнси. — Я помню этот зал. Мы там танцевали на первом приёме после войны. Эли тогда ещё уронила бокал, и ты сказал… — …что это хорошая примета, — закончил Драко. — Я помню. Она тогда улыбнулась. Это была одна из первых её улыбок после всего. Мы все удивились. — Она умеет улыбаться, — тихо сказал Тео. — Просто не всем показывает. Повисла короткая пауза — каждый на мгновение ушёл в свои воспоминания, — но Драко быстро её разбил, хлопнув в ладоши. — Так, ностальгия — это прекрасно, но у нас есть павлины. И вино. И терраса. И я не намерен тратить всё это на грустные разговоры. Идёмте. Он провёл гостей через анфиладу светлых, просторных, обставленных со вкусом комнат, который не бросается в глаза, но чувствуется в каждой детали. Никакой показной роскоши. Никаких портретов предков, взирающих на гостей с осуждением. Только несколько полотен и одна колдография на каминной полке: Скорпиус, смеющийся над чем-то невидимым за кадром. — Ты изменил всё, — сказала Пэнси, проводя пальцами по спинке кресла. — Помню, раньше здесь стоял тот жуткий диван с резными змеями. — Я его сжёг, — ответил Драко. — В ритуальных целях. — В каких? — В целях очищения пространства от уродливой мебели. Очень древний ритуал. Передаётся в нашей семье из поколения в поколение. — Ты это только что придумал, — заметила Гермиона. — Разумеется. Но звучит же убедительно. Скажи, что звучит убедительно. — Звучит убедительно, — согласилась Гермиона. — Для того, кто никогда не изучал ритуалы. — Вот видишь. Я могу быть убедительным. Это мой дар. Один из многих. — Твоя скромность — тоже дар, — вставил Тео. — Скромность — это для бедных. Они вышли на террасу, где уже был накрыт изысканный стол. Павлины, заметив хозяина, подошли ближе и замерли в ожидании. — Они ждут, когда ты их покормишь, — заметил Тео, глядя на птиц. — Они ждут, когда я обращу на них внимание. Это разные вещи. Тебе ли не знать, Нотт. — Я разбираюсь в людях. Птицы — это не мой профиль. — А зря. Павлины гораздо проще людей. Они не лгут. Они не предают. Они просто жрут зерно и выглядят великолепно. По-моему, это идеальная форма существования. — Ты завидуешь павлину? — спросила Пэнси. — Он завидует, — констатировала Гермиона. — И я его понимаю. — Ты меня понимаешь? — Драко повернулся к ней. — Грейнджер, это почти признание в любви. — Я тебе каждый день признаюсь в любви, Малфой. Ты просто не слушаешь. — Я слушаю. Просто я предпочитаю, когда ты говоришь это вслух. При свидетелях. Это льстит моему самолюбию. — Твоему самолюбию льстит даже погода, — заметил Тео. — Неправда. Погода в Лондоне ужасна. Она не льстит никому. Все рассмеялись и присоединились к столу. Текли неспешные разговоры, тёплые воспоминания, Драко и Гермона рассказывали абсолютно противоположные истории об их начале отношений, но каждая была по-своему мила и давала возможность посмеяться. Гермиона, сидевшая в плетёном кресле с бокалом вина, улыбнулась и окинула взглядом собравшихся. — Знаете, — сказала она, — если бы мне кто-нибудь сказал десять лет назад, что я буду сидеть на террасе Малфой-мэнора, пить вино и смотреть, как Драко Малфой кормит павлинов, я бы рассмеялась этому человеку в лицо. — Я бы тоже, — согласился Гарри. — Особенно насчёт того, что Драко будет кого-то кормить. — Я всегда был щедрым, — возразил Драко. — Просто вы этого не замечали. Кроме Пэнси. — Я замечала, что ты делился только тогда, когда тебе это было выгодно, — поправила Пэнси. — Именно. Это и есть настоящая щедрость. Стратегическая. — Ты неисправим, — сказала Гермиона. — Именно поэтому ты меня и любишь. — Драко наклонился и поцеловал её в висок — быстро, почти незаметно. Тео, сидевший рядом с Пэнси, откинулся на спинку кресла и посмотрел на небо. Солнце уже село, и над парком загорались первые звёзды, обещающие скорую ночь. — Знаете, — сказал он, — я думал о том, что сказала Гермиона. О том, что мы никогда бы не встретились, если бы не столько обстоятельств. И это правда. Если бы не война, если бы не Волдеморт, если бы не всё это, — он обвёл рукой террасу, павлинов, свечи, — мы бы не сидели здесь вместе. Мы бы, наверное, даже не разговаривали друг с другом. — Мы бы были врагами, — тихо сказал Гарри. — Нет. — Тео покачал головой. — Мы бы были чужими. Это хуже. Враг — это тот, кого ты знаешь. Чужой — это тот, кого ты не замечаешь. Мы бы прошли мимо друг друга и не заметили. А теперь… теперь я не могу представить свою жизнь без вас. Без твоих шуток, Малфой. Без твоей ворчливости, Поттер. Без твоей проницательности, Пэнси. Без твоих знаний и логики, Грейнджер. Это странно, но это так. — Ты стал сентиментальным, — заметил Драко. — Я стал честным. — Честность — это разновидность сентиментальности. Для слизеринца, по крайней мере. — Тогда я — плохой слизеринец. — Нет. — Драко покачал головой. — Ты — хороший слизеринец. Просто ты забыл, что это значит. Быть слизеринцем — значит быть верным. Своим. Тем, кого ты выбрал. И ты выбрал нас. Как и мы тебя. Повисла тёплая пауза, какая бывает только между людьми, прошедшими вместе через ад и вышедшими с другой стороны. — За нас, — сказала Пэнси, поднимая бокал. — За самую странную, самую невозможную, самую слизеринско-гриффиндорскую компанию. За то, что мы всё ещё вместе. За то, что мы выжили. За тех, кто не с нами. И за Эли. — За Эли, — повторили все, и бокалы сдвинулись над столом. Где-то в парке гортанно и пронзительно закричал павлин, и все рассмеялись. Даже Гарри. Даже Драко. Даже те, кто не смеялся уже очень давно. — Он согласен, — сказал Драко, кивая в сторону парка. — Павлин всегда поддерживает тосты. Это ещё одна фамильная черта. — У павлинов есть фамильные черты? — спросил Тео. — У моих павлинов есть всё. Включая родословную. Хочешь, покажу? — В другой раз. Я ещё не настолько пьян. — Значит, надо тебя напоить. — Драко потянулся к бутылке. — Пэнси, помоги мне. У нас есть миссия. — Я всегда за, — ответила Пэнси. — Особенно когда миссия — напоить Тео. — Почему все сегодня против меня? — притворно возмутился Тео. — Потому что ты единственный, кто ещё не жаловался на жизнь, — ответила Пэнси. — А это подозрительно. — Я не жалуюсь. Я наслаждаюсь. — Ну вот, теперь ты жалуешься, что не жалуешься. Прогресс. Вечер продолжался. Свечи догорали, вино кончалось, но никто не спешил уходить. Им было хорошо вместе, и это, пожалуй, было самым ценным, что они обрели за последние десять лет. — Она вернётся, — сказала Пэнси, нарушая паузу. — Я знаю. — Откуда? — спросил Тео. — Потому что она обещала. Не словами. Но я знаю. Никто не ответил. Но каждый подумал об одном и том же. Где-то там, в своей лондонской квартире, Элианор Монтегю сидела у окна и смотрела на те же звёзды. Одна. Но, возможно, не навсегда.

***

26 мая 2008 г. Понедельник начался с мелкой, серой мороси, что висела над Лондоном, затягивая небо до самого горизонта, и в этом мареве даже башни Министерства казались призрачными, словно нарисованными акварелью на мокрой бумаге. В восточном крыле было непривычно тихо. Элианор Монтегю появилась в Министерстве рано, как всегда. Она прошла через атриум, не глядя по сторонам, поднялась на второй уровень и направилась в конференц-зал, где уже начиналось утреннее совещание. В руках у неё была папка с гербом аврората, которую она составляла все выходные. Она положила её перед Гарри и заговорила без единой лишней интонации: — Здесь список всех текущих дел, которые я вела. Распределите между аврорами. Я больше не буду ими заниматься. Гарри открыл папку. Двадцать три дела от мелких краж до международных запросов. Все были расписаны с методичной тщательностью, которая всегда отличала её работу. В графе "текущий статус" напротив каждого стояло "передать аврорату". — Эли… — начал он. — Я продолжу работать над делом Йоркшира, — перебила она. — Отдельно. Всё остальное — ваша ответственность. Она развернулась и вышла, не дав ему договорить. Гарри проводил её взглядом, потом перевёл глаза на Драко. — Она действительно уходит, — тихо сказала Пэнси. — Она не уходит, — возразил Драко. — Она перераспределяет ресурсы. Это другое. Она хочет сосредоточиться на одном деле и не отвлекаться на остальные. По-моему, это разумно. — По-моему, это похоже на прощание, — ответила Пэнси. Никто не нашёлся, что на это ответить. Час спустя в кабинет Гарри поступила служебная записка. Он прочитал её, сидя за столом, и выражение его лица изменилось — стало таким, какое бывает у человека, получившего известие, которого он ждал, но боялся. Он вызвал Драко, Пэнси и Тео и зачитал записку вслух: "Настоящим уведомляю, что Элианор Монтегю выведена из состава аврората. Отныне она действует как независимый консультант при министре магии. Её полномочия определяются лично мной. Кабинет в восточном крыле прошу оставить за ней. Все вопросы, связанные с её работой, направлять непосредственно мне. К. Бруствер". — Независимый консультант, — повторил Драко, откидываясь на спинку кресла. — Это звучит как "делает что хочет, и никто ей не указ". Что, в сущности, она и так делала. Просто теперь это оформлено официально. Бруствер любит бумажки. — Он защищает её, — сказал Гарри. — Если она больше не в аврорате, она не обязана следовать протоколам. Не обязана отчитываться. Не обязана… — Подчиняться тебе? — закончил Драко. — Поттер, она никогда тебе не подчинялась. Ты это знаешь. Она подчинялась только здравому смыслу. И то не всегда. — Он даёт ей полную свободу действий, — повторил Гарри. — Кингсли всегда знал, что она особенная. Теперь это признано официально. — Тихо добавила Пэнси. Тео молчал. Он смотрел на записку и думал о том, что Эли больше не часть их команды. Не формально. Не по документам. Она теперь сама по себе — и это делало её ещё более недосягаемой.

***

27–28 мая 2008 г. Следующие два дня Эли посвятила тому, что перетряхивала аврорат. Она не вела допросов — она посещала их. Она не проверяла отчёты — она смотрела на тех, кто их писал. Она появлялась на всех заседаниях, на всех оперативных совещаниях, на всех плановых проверках, и её присутствие ощущалось как падение атмосферного давления перед грозой. Авроры, привыкшие к её сдержанной манере за годы совместной работы, теперь чувствовали себя так, словно их экзаменуют без права на пересдачу. Она не делала замечаний. Не указывала на ошибки. Просто смотрела — и этого взгляда хватало, чтобы каждый из них вспоминал всё, что он сделал не так за последние пять лет. Она проверяла все дела, даже те, что шли параллельно основному расследованию. Кражи, контрабанда, подпольная торговля артефактами, — она просматривала сводки, но не задавала вопросов. Единственное дело, к которому она не прикасалась, — Йоркшир. Его она оставила им. Словно давая понять: это ваша работа. Я свою часть сделаю сама. Ночи она проводила в своём кабинете. Дверь, запечатанная ледяными чарами, не пропускала ни звука, ни света, и никто не знал, что она там делает. Спит? Работает? Смотрит в стену? — Она не спит, — сказал Драко в четверг вечером, когда они собрались в конференц-зале. — Или спит. Но если спит, то как? Она же никогда не спала нормально. Помню, в школе она могла просидеть над книгами до трёх ночи, а наутро выглядеть так, будто только что с курорта. Ни кругов под глазами, ни усталости. Как она это делала? Пэнси, сидевшая в своём кресле с бокалом огневиски, рассмеялась — тем самым смехом, который всегда означал, что она знает то, чего не знают другие. — Малфой, ты иногда бываешь поразительно наивен для человека, который десять лет возглавляет отдел безопасности. Есть же чары. Неужели ты думаешь, что женщина из Священных Двадцати Восьми не умеет накладывать их на себя перед выходом из дома? Это азы. Нас учат этому с детства. Репутация превыше всего — помнишь? — Ты хочешь сказать, что она каждое утро… — Разумеется. Все мы так делаем. Даже ты. Не притворяйся. Драко изобразил оскорблённое достоинство, но промолчал. Пэнси, довольная произведённым эффектом, продолжила: — Что касается сна — она, скорее всего, спит. Тот диван в её кабинете — это не просто диван. Я сама его выбирала. Он зачарован. Причём не только для сна. Она сделала паузу, многозначительно приподняв бровь, и Тео, сидевший в углу с картой, резко поднял голову. — Пэнси, — предостерегающе произнёс он. — А что такого? — Пэнси развела руками. — Мы взрослые люди. Ты, Нотт, наверняка испробовал все диваны в Италии. Не надо делать такое лицо. — Я не хочу этого слышать, — отрезал Тео. — Потому что ты предпочитаешь представлять её спящей? Или не спящей? — Пэнси! — Ладно, молчу. — Она подняла руки в жесте капитуляции, но в глазах её плясали искры. — Просто хочу сказать, что она взрослая женщина. И если ей нужно поспать — она поспит. И, возможно, не только поспит. В конце концов, Огюст всё ещё где-то рядом. Тео издал звук, похожий на стон. Драко, наслаждаясь ситуацией, повернулся к Гермионе. — Кстати, об утренних чарах. Грейнджер, ты тоже их накладываешь? Я никогда не замечал. Гермиона подняла голову от книг и посмотрела на него со слегка снисходительной улыбкой. — Малфой, — произнесла она, — ты спишь со мной уже несколько месяцев. Неужели ты думаешь, что я просыпаюсь с идеально уложенными волосами по волшебству? — Вообще-то, я думал, что это магия. — Это и есть магия. Просто не та, о которой пишут в учебниках. Пэнси расхохоталась. Даже Гарри, сидевший с отсутствующим видом, невольно улыбнулся. Тео, всё ещё мрачный, пробормотал что-то по-итальянски — судя по тону, ругательство. В этот момент Луна, стоявшая у окна, вдруг заговорила. Её голос был тихим, мечтательным, но в нём звенела та особая, неземная нота, которая всегда заставляла всех замолкать. — Она будет очень красивой, — произнесла Луна. — В белом платье. С фатой. Как снег на снегу. Она будет идти одна, но за ней будут смотреть все. Даже те, кого уже нет. Повисла пауза. Драко нахмурился, а потом вдруг усмехнулся, пытаясь скрыть неловкость. — Лавгуд, ты это серьёзно? Мы с Гермионой поженимся? Гермиона залилась краской. Тео в предвкушении застыл с улыбкой. Гарри закатил глаза. — Малфой, ради Мерлина… — А что? — Драко развёл руками. — Это логично. Невеста. Белое платье. Красивая. Кто ещё это может быть? — Невеста. — Луна улыбнулась. — Самая красивая невеста, которую я когда-либо видела. Она идёт по снегу, и снег не тает под её ногами. Вокруг неё свет. Холодный, но прекрасный. — Это ты про Эли? — осторожно спросила Пэнси. Луна повернулась к ней. Её глаза на мгновение стали глубже, темнее, словно она заглянула куда-то далеко-далеко. — Я не знаю, кто эта невеста. Только знаю, что это невеста Смерти, — сказала она. — Но она очень красивая. Самая красивая из всех. Повисла пауза. — Луна, — медленно произнёс Драко, — ты сейчас говоришь о том, что Эли — невеста Смерти? Луна фыркнула — совершенно по-земному, что было для неё редкостью. — Я говорю, что вам стоит заняться делом. А не гадать, спит она или нет. — Она развернулась и направилась к двери, но на пороге обернулась. — Хотя насчёт дивана Пэнси права. Он действительно зачарован. Очень удобный. Я пробовала. И вышла. — Она пробовала, — повторил Драко. — Лавгуд пробовала диван Эли. Это звучит как начало плохого анекдота. — Это звучит как наша жизнь, — ответила Пэнси. — Один большой плохой анекдот.