Ледяная ведьма

3 июня 2008 г. Утро началось днём, и с ватной тишины, какая бывает только после бурной ночи, когда организм ещё не решил, жить ему или умереть. В конференц-зале восточного крыла горел приглушённый свет, и пятеро человек сидели вокруг стола с таким видом, словно каждый из них по очереди проиграл битву с бутылкой огневиски и теперь расплачивался за это. Гарри сидел, уронив голову на скрещённые руки. Его знаменитый шрам, обычно почти незаметный под чёлкой, сейчас был виден отчётливо и выделялся на бледной коже, как старая трещина на фарфоре. Он не спал. Никто из них не спал. Драко, в отличие от остальных, держался лучше. Сказывались годы практики. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и пил воду маленькими глотками. Его костюм, вчерашний, был безнадёжно измят, галстук исчез в неизвестном направлении, а верхняя пуговица рубашки была расстёгнута. Но лицо его, несмотря на тени под глазами, сохраняло выражение светской невозмутимости. В коридоре послышались шаги. Вошла Пэнси: свежая, безупречная, с чашкой кофе в руке. При виде неё Драко издал стон. — Как ты можешь выглядеть так… так… — По-человечески? — подсказала Пэнси. — Чары, Малфой. Мы обсуждали это буквально пару дней назад. Неужели ты не наложил их перед выходом? Нарцисса была бы разочарована. — Нарцисса не знает, что её сын напился до состояния, в котором он ломится к министру магии. — Драко потёр виски. — И я надеюсь, что никогда не узнает. — Узнает, — раздался голос Гермионы, входившей в зал. — Твоя мать знает всё. Это её суперсила. Ну и что же вы вчера без меня натворили? — Итак, — произнёс он, потирая виски. — Давайте подведём итоги. Вчера мы напились. Потом мы пошли к Эли домой. Потом мы вломились к министру магии. Кингсли Бруствер, человек, прошедший две войны, посмотрел на нас так, что я до сих пор чувствую себя провинившимся школьником. И что он нам сказал? — Что мы будем чистить магловские туалеты, — пробормотал Гарри, не поднимая головы. — Руками, Поттер. Руками. Без магии. Это важно. — Драко сделал ещё глоток воды. — Но это не самое страшное. Самое страшное, что она действительно во Франции. Официальный портключ. Подтверждение от французского Министерства. Три дня. Отпуск. К Огюсту. Имя повисло в воздухе, как яд. Тео, сидевший в углу, не шевельнулся. Его лицо было серым, он сжимал и разжимал челюсть, ноздри раздувались в гневе, а глаза стали почти чёрными. В руке он сжимал осколок стеклянной змеи, . — Она уехала к нему, — произнёс он очень низким голосом, почти рыча. — Мы тут сходили с ума, думали, что с ней что-то случилось, что она умирает, что она… А она приказала нам найти убийцу и укатила во Францию. В постель к Огюсту. — Мы не знаем, в постель ли, — осторожно заметила Пэнси. — Знаем. — Тео закрыл глаза. — Мы всё знаем. Он приезжает — они спят вместе. Она уезжает к нему — они спят вместе. Это… это… Он не закончил. Да и не нужно было заканчивать. Все понимали. — Она оставила нам дневник, — тихо сказала Гермиона, которая сидела над разложенными страницами с самого рассвета. Её голос был единственным, что звучало в этой комнате по-настоящему живо. — Не просто записку. Дневник. С ритуалом. С тем, как у её бабушки появилось проклятие крови. Связь с Воскрешающим камнем. Понимаете? Она оставила нам ключ. — Ключ к чему? Как нам следует вести расследование? — не менее зло спросил Драко. — К тому, что с ней происходит. К тому, как это остановить. — Гермиона подняла голову. — Она не просто уехала. Она оставила нам всё, что знала. Чтобы мы не просто работали. А чтобы мы нашли способ снять проклятие. А сама… — А сама поехала трахаться с французом, — закончил Тео. В комнате стало тихо. Никто не осуждал его за эти слова. Никто не пытался смягчить их. Потому что каждый из них думал о том же, просто не решался сказать вслух. — Ты злишься на неё, — произнесла Пэнси, глядя на Тео. — Я в ярости, — он смеялся и его голос срывался. — Я в такой ярости, что не могу дышать. Я думал… я надеялся… — Он осёкся и провёл ладонью по лицу, волосам, зачесывая их назад. — Я надеялся, что после поцелуя что-то изменилось. Что она… что мы… А она уехала к нему. И я даже не имею права злиться. Потому что я сам всё разрушил. Сам. — Ты имеешь право злиться, — тихо сказала Пэнси. — Ты имеешь право чувствовать всё, что чувствуешь. Но она тоже имеет право. Она взрослая женщина. Она сама выбирает, с кем быть. — Я знаю, — выдавил Тео. — В том-то и дело. Я знаю. И от этого только хуже. Он разжал ладонь и посмотрел на осколок. Стекло было холодным. Как её кожа. Как её голос. Как всё, что она оставила после себя. — Она разбила змею, — прошептал он. — Она хранила её десять лет. А теперь разбила. — Может быть, это значит, что она больше не хочет ждать, — тихо сказала Гермиона. — Может быть, это значит, что она отпустила прошлое. — Или что она попрощалась, — добавил Драко. — Со змеёй. С тобой. Со всем. Тео закрыл глаза. Перед его внутренним взором снова встала она — её лицо, её тело, её губы, отвечающие на его поцелуй. А потом — Огюст. Огюст, который был там, где должен был быть он. Огюст, который касался её так, как он хотел касаться. Огюст, который сейчас, возможно, держал её в объятиях, пока он, Тео, сидел здесь и сжимал осколок стекла. — Я должен быть на его месте, — произнёс он. — Я должен был быть там. С ней. — Ты мог бы быть, — сказал Драко. — Но ты сам отдал это место ему. — Я знаю. — Тео поднял голову и посмотрел на него. Его глаза горели уже не гневом, а чем-то более глубоким. Болью. Желанием. Любовью. — Я знаю, что сам всё испортил. Но это не значит, что мне не больно. Это не значит, что я не хочу её. Что я не люблю её. Что я не готов на всё, чтобы вернуть её. — Тогда верни, — сказал Драко. — Не сиди здесь и не страдай. Сделай что-нибудь. Найди способ снять проклятие. Докажи ей, что ты не просто слова. Что ты способен на поступки. Тео посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на страницы дневника, разложенные перед Гермионой. Ритуал. Проклятие крови. Воскрешающий камень. Она оставила им ключ. Она ждала, что они что-то с этим сделают. — Я найду, — сказал он. — Чего бы это ни стоило. — Вот и правильно, — кивнул Драко. — А теперь давайте работать. У нас есть убийца, которого нужно найти, и проклятие, которое нужно снять. И времени на это — меньше, чем нам хотелось бы. Тео кивнул и взял один из листов. Но в его кармане всё ещё лежал осколок змеи. И в его сердце всё ещё жила надежда, которую он боялся потерять. Потому что если он потеряет её, то потеряет всё.

***

4 июня 2008 г. На следующее утро Министерство встретило их гулом голосов, шорохом мантий и запахом свежесваренного кофе, который, казалось, пропитал все коридоры от атриума до верхних уровней. Для большинства сотрудников это был обычный рабочий день, рутинные сводки, заседания, обеденные перерывы, но для тех, кто собрался в кабинете министра магии, этот день начинался с ощущения, что мир сдвинулся с оси и уже никогда не вернётся на прежнее место. Их вызвали рано. Чат-пергамент Гарри завибрировал в половине девятого — короткое, сухое распоряжение явиться в кабинет министра немедленно. Ни объяснений, ни повода. Впрочем, повод был очевиден: предыдущая ночь не прошла бесследно ни для кого из них, и Кингсли Бруствер явно решил, что разговор, начатый на пороге его дома в первом часу ночи, требует продолжения. Гарри, Драко, Пэнси подошли к кабинету Бруствера почти одновременно. Тео присоединился к ним минутой позже, он задержался в конференц-зале, перепроверяя сводки по Кенсингтону, и теперь шагал по коридору быстрым, нервным шагом. Осколок стеклянной змеи всё ещё лежал в его кармане, и он то и дело касался его пальцами — привычка, появившаяся за последние сутки и ставшая почти автоматической. — Все проспались? — спросил Драко, окидывая взглядом собравшихся. — Окончательно пришли в себя? Потому что, судя по лицу Поттера, он ещё нет. — Я в порядке, — ответил Гарри, хотя тени под его глазами говорили об обратном. — Ты выглядишь так, будто тебя всю ночь мучили кошмары. — Меня и мучили. Но это неважно. — Важно, — возразила Пэнси. — Ты — глава аврората. Если ты упадёшь, мы все упадём. — Я не упаду. — Гарри потёр переносицу. — По крайней мере, не сегодня. Секретарь Бруствера — сухой, подтянутый волшебник с безупречным пробором — открыл дверь и пригласил их войти. Кабинет Бруствера встретил их запахом старого пергамента, горьковатого кофе и того особого, едва уловимого озона, что всегда сопутствует сильной магии. Когда они вошли, в креслах уже сидели Гермиона и Луна. Гермиона расположилась у низкого столика, заваленного свитками и раскрытыми фолиантами; её волосы, стянутые резинкой, выбивались из причёски непослушными прядями — верный признак того, что она не спала этой ночью. Луна стояла у окна, в своей неизменной мантии, расшитой серебряной нитью, и серьги в виде единорогов тихо покачивались, когда она поворачивала голову. Она смотрела на серый двор и, казалось, не замечала никого в комнате — что, как уже давно понял Тео, вовсе не означало, что она не слушает. Бруствер сидел за дубовым столом. Его лицо несло на себе следы многих бессонных ночей: морщинки в уголках глаз стали глубже, кожа под ними приобрела сероватый оттенок, но взгляд оставался твёрдым, а осанка — безупречной. Перед ним лежала раскрытая папка с гербом аврората, и Тео узнал её: личное дело Эли. — Садитесь, — произнёс он. Они расселись. Гарри занял кресло напротив министра, Драко опустился в кресло слева, закинув ногу на ногу с небрежной элегантностью, которая была его второй натурой. Пэнси опустилась рядом, поправив складки платья. Тео остался стоять у двери, прислонившись плечом к косяку, ему нужно было чувствовать за спиной что-то твёрдое. Бруствер обвёл их медленным изучающим взглядом от которого хотелось съёжиться, и заговорил: — Надеюсь, все проспались. Окончательно пришли в себя после вчерашнего. — В его голосе не было сарказма. Только констатация факта. — Потому что то, что я сейчас скажу, требует ясной головы. Никто не ответил. Да и что тут было отвечать? Все понимали: министр не нуждается в их оправданиях. Бруствер повернул голову чуть в сторону — туда, где в тени, у дальней стены, стоял человек. Он был в тёмной мантии, с капюшоном, низко надвинутым на лицо, и держался так неподвижно, что его можно было принять за статую. Личный аврор министра — один из тех, чьё имя не значилось ни в одном официальном реестре. Тень, которая всегда была рядом с Кингсли, но которую никто не замечал. — Доложи, — коротко приказал Бруствер. Человек в тени заговорил. Голос его был глухим, лишённым интонаций: — Мисс Монтегю в здании Министерства не обнаружена. Её кабинет запечатан. Каминная сеть неактивна. Последнее зафиксированное перемещение — портключ, активированный ею в ночь со второго на третье июня. Точка назначения не установлена. Внешнее наблюдение за её квартирой и Монтегю-мэнором не зафиксировало признаков её присутствия. Она покинула страну. — Хорошо, — произнёс Бруствер. — Можешь идти. Человек в тени кивнул и исчез, растворяясь в воздухе и не оставив после себя ни звука, ни запаха. Гарри проводил его взглядом и повернулся к министру. — Вы следили за ней? — спросил он. — Я присматривал за ней, — поправил Бруствер. — Слежка подразумевает недоверие. Присмотр — заботу. Я забочусь о ней уже десять лет, Поттер. И я не собираюсь прекращать сейчас. — Почему вы не сказали нам? — Потому что вы бы вмешались. — Бруствер посмотрел на него в упор. — Вы все. Особенно ты. И особенно Нотт. — Он не повернул головы в сторону Тео, даже не взглянул на него, но имя прозвучало и повисло в воздухе, как непроизнесённое обвинение. — Я знаю вас достаточно хорошо, чтобы понимать: если бы вы знали, что она собирается уйти, вы бы попытались её остановить. А она не должна была останавливаться. Она должна была сделать то, что считала нужным. — И что же она считала нужным? — спросил Драко. — Элианор Монтегю находится во Франции. — Бруствер проигнорировал вопрос. — Она взяла отпуск по личным обстоятельствам. Это официальная версия, и вы будете её придерживаться. Драко открыл рот, но Бруствер поднял руку, и ему пришлось полушаться. — Я знаю, что вы были в её квартире, — продолжил министр. — Я знаю, что вы там нашли. И я знаю, что вы думаете. Но факт остаётся фактом: она во Франции. Не в Монтегю-мэноре, не в подземельях Министерства — во Франции. Она связалась со мной сегодня утром. — Она… что? — Тео подался вперёд, и его голос дрогнул. — Она прислала патронуса. — Бруствер говорил ровно, почти буднично. — Сообщила, что с ней всё в порядке, что она нашла зацепку, связанную с её семьёй, и что ей нужно время, чтобы довести дело до конца. Где именно она находится и над чем работает — не сказала. Но она жива, здорова и, судя по патронусу, пока контролирует свою магию. Пока. — Патронус был… обычным? — спросила Пэнси. — Да. Лисица. Такая же, как всегда. Никаких признаков искажения. В комнате повисла тишина — Тогда зачем вы нас вызвали? — спросил Драко. — Если с ней всё в порядке и она во Франции, зачем нам придерживаться официальной версии и зачем вы подняли её личное дело? В комнате повисла тишина. Бруствер поднялся, подошёл к окну и заложил руки за спину. Когда он снова заговорил, голос его звучал глухо — не как у министра, а как у человека, который слишком долго носил в себе тревогу и наконец решил её высказать. — Потому что дело плохо, — произнёс он. — Уже вторую неделю. Она сдерживает свою магию. Подавляет её. Полностью. Вы знаете, что это значит? — Это значит, что она не колдует, — ответил Гарри. — Мы заметили. — Это значит гораздо больше. — Бруствер покачал головой. — Магия — это не инструмент, который можно отложить в сторону, когда он не нужен. Магия — это часть её. Часть её тела. Часть её души. Подавлять её — всё равно что сдерживать дыхание. Рано или поздно лёгкие потребуют воздуха. И если она не даст им этого… — Она задохнётся, — тихо закончил Тео. Бруствер не ответил. Он по-прежнему не смотрел на него, но Тео заметил, как напряглись его плечи. — Я не знаю, для чего она это делает, — продолжил министр. — Возможно, она боится, что её магия вырвется из-под контроля. Возможно, она пытается замедлить действие проклятия. Возможно, и то и другое. Но я знаю одно: долго это продолжаться не может. Рано или поздно она либо добьётся своего, либо… Он не закончил. Вместо этого повернулся к Гермионе. — Мисс Грейнджер провела этой ночью кое-какую работу. И её выводы заслуживают внимания. Я дал тебе доступ к её личному делу. К её характеристике из Хогвартса. К результатам СОВ. К диагностике магии при поступлении в аврорат. К медицинским записям из больницы Святого Мунго. Ты изучила их. Расскажи нам, что ты поняла. Гермиона поднялась. Она разложила на столе несколько пергаментов и заговорила лекторским: — Элианор Монтегю потомок двух древних родов. По линии отца Монтегю, по линии матери Гринграсс. Но самое важное — это её бабушка, Маргарет Мракс. Через неё Эли унаследовала кровь Певереллов и Слизерина. И через неё же — проклятие, известное как "Печать ледяной крови". Она развернула один из пергаментов — генеалогическое древо с пометками. — Что такое это проклятие? Это искажение дара Мраксов. Мраксы, как вы знаете, — прямые потомки Кадма Певерелла, создателя Воскрешающего камня. Их родовая магия связана со Смертью и с границей между мирами, с тенями, с холодом. В обычном виде этот дар не опасен. Он проявляется как способность к легилименции, к ментальной магии, иногда к змееусту. Но когда Маргарет Мракс попыталась воскресить свою мать с помощью Воскрешающего камня, Камень исказил её магию. Холод, который был просто фоном, стал активным. Пожирающим. Проклятие вплелось в сам магический след и стало передаваться по женской линии. Эли унаследовала его. — Чем это отличается от Волдеморта? — спросил Драко. — Он тоже был Мраксом. Тоже потомком Слизерина. Тоже легилиментом и змееустом. Но он не замораживал никого вокруг. — Сейчас объясню подробнее. Оба — потомки Слизерина. Оба — Мраксы по крови. Оба обладают огромной магической силой. Но дальше начинаются различия, и они весьма существенны. Волдеморт, — продолжила Гермиона, — Том Реддл, был сыном Меропы Мракс и магловского юноши. Он рос в магловском приюте, не зная о своём происхождении. Его сила проявилась рано, и он использовал её. Сначала бессознательно, потом осознанно. Он никогда не подавлял свою магию. Никогда. В этом ключевое различие. Он культивировал её, наслаждался ею, применял её для устрашения и контроля. Его сила росла с каждым годом, и ничто её не сдерживало. Но он сам исказил свою магию Тёмными искусствами. Он выбрал этот путь. Он расщеплял душу, создавал крестражи, проводил ритуалы. Он усиливал себя сознательно, шаг за шагом, и каждый такой шаг делал его менее человеком. У Элианор Монтегю та же кровь. Но в отличие от Волдеморта, у неё не было выбора. Тёмная магия проникла в неё через проклятие крови. Ещё до её рождения. Когда бабушка попыталась использовать Воскрешающий камень в ритуале, магия исказилась и превратилась в "Печать ледяной крови". Это проклятие передалось по женской линии и усилилось в Эли до такой степени, что холод стал неотъемлемой частью её существа. Волдеморт сам выбрал тьму. Ей тьму навязали. С тех пор, как поняла, что её сила может быть опасной для окружающих. Она загоняла её внутрь. Блокировала. Строила ледяные стены. И магия, не имея выхода, исказилась. Превратилась в то, что мы видим сейчас… Гермиона сделала паузу. Тео видел, как она подбирает следующие слова, и понял: сейчас будет самое страшное — Теперь о том, с чем мы имеем дело сейчас. — Она развернула ещё один свиток. — Я проанализировала историю её магического развития. Элианор Монтегю с детства учили скрывать способности. Её бабушка, мать, даже Снейп в Хогвартсе, — все они знали о её даре и все заставляли её прятать его. Мы знаем, что она легилимент, но посмотрите на её оценки. Почти все “удовлетворительно”, кроме “превосходно” за зельеварение. Она подавляла легилименцию. Она блокировала врождённые навыки. У неё был дар змееуста — прямой наследственный признак рода Слизерина, — но она, вероятно, заперла его так глубоко, что он никогда не проявлялся. Она годами, десятилетиями строила окклюменционные стены, чтобы сдерживать холод. Чтобы сдерживать себя. Она подняла глаза от свитка и посмотрела прямо на Тео. В её взгляде было сочувствие. Глубокое, искреннее, почти извиняющееся. Словно она знала, что следующие слова ударят по нему сильнее, чем по всем остальным. — В последние десять лет она усилила окклюменцию многократно. Постоянная, непрерывная блокировка собственного разума, собственных эмоций, собственной магии. Это привело к тому, что внутри неё сейчас формируется нечто, схожеее по природе с обскуром. В комнате стало тихо. Слово повисло в воздухе, как приговор. Все знали, что такое обскур. Все помнили Криденса Бэрбоуна, разрушительную тёмную силу, которая уничтожала всё на своём пути. Но то, что описывала Гермиона, было чем-то совершенно иным. — Дети-обскуры редко доживают до десяти лет, — продолжила Гермиона, и её голос стал тише. — Их магия пожирает их изнутри. Они не контролируют её. Они становятся ею: хаотичной, разрушительной, нестабильной. Элианор Монтегю прожила с этим двадцать восемь лет. Это похоже на обскур, но не он в классическом виде. Пока она это контролирует. Бруствер поднял руку, останавливая её. Но контроль имеет цену. — Достаточно, мисс Грейнджер. Благодарю вас. — Но её домовик сказал, что она сейчас там, где тёмная и древняя магия, и я совсем не понимаю, чего нам ожидать. В комнате стало тихо. Бруствер, стоявший у окна, повернулся к Пэнси. — Паркинсон. Что по приёму? Семнадцатого июня. Все ли Священные Двадцать Восемь будут там? Пэнси выпрямилась и заговорила чётко, по-деловому: — Почти все. Малфой-мэнор готов. Нарцисса лично занимается организацией. Приглашения разосланы. Подтвердили участие двадцать три семьи из двадцати восьми. Остальные пять пока не ответили, но я работаю над этим. — Работай быстрее, — сказал Бруствер. — Нужно, чтобы были все. Все до единого. Приём — идеальная возможность для убийцы. Если пятый этап ритуала требует чистокровной жертвы, он не упустит шанс. Мы должны быть там. Мы должны быть готовы. И мы должны собрать всех в одном месте — чтобы защитить их. — И чтобы заманить убийцу, — добавил Драко. — Именно. — Бруствер кивнул. — Увлечь, завлечь, но всех собрать в одном месте. Это сложно. Но выполнимо. Пэнси кивнула: — Я сделаю. Бруствер помолчал, глядя на карту на стене. Потом заговорил снова — тише, но с той же сталью в голосе: — Я хочу, чтобы все услышали меня чётко. Мы не будем с ней бороться. Ни сейчас, ни в будущем. Пока она не переступила черту — а она ещё не переступила, — она остаётся лучшим инструментом Министерства и нашим союзником. Она обещала вернуться и пока ни разу не обманывала. Если это произойдёт — я решу это сам. Всем ясно? По комнате прокатился ропот согласия. Тео ухмыльнулся, но кивнул. Ему было всё равно. Он не смог бы бороться с ней, даже если бы приказали. — А если обманет сейчас? — спросил Тео. Голос его прозвучал глухо, напряжённо. — Если она не вернётся? Если она… Бруствер не ответил. Он даже не посмотрел на него. Просто продолжил, перебивая Тео так, словно того не было в комнате: — Я волнуюсь. Вы все это видите. Но я не могу позволить себе действовать на эмоциях. И вам не советую. Она — лучшая. Она знает, что делает. И пока она служит Министерству, а она служит, мы будем ей доверять. Тео оттолкнулся от косяка и шагнул вперёд. Его глаза горели — не гневом, а чем-то более глубоким. Чем-то, что он слишком долго сдерживал. — "Служит Министерству", — повторил он, и в его голосе зазвенела горечь. — Вы говорите о ней как об инструменте. Будто она — ресурс. "Лучшая из вас". "Знает, что делает". "Пока она служит". А вы когда-нибудь думали о ней как о человеке? О женщине, которая двадцать лет любила и боялась? Которая строила стены, потому что думала, что её никто не примет? Которая сейчас где-то там, одна, и, возможно, умирает, — а вы сидите здесь и говорите о ней как о… как о активе? Бруствер молчал. Его лицо оставалось каменным. Он по-прежнему не смотрел на Тео. — Она для вас — инструмент, — продолжил Тео. — Удобный. Мощный. Способный допрашивать, способный решать проблемы. Вы заметили её, подобрали, как подбирают сломанную вещь. Починили. Использовали. И теперь, когда она снова ломается, вы говорите: "Она знает, что делает". А что, если нет? Что, если она просто устала? Что, если она больше не может? — Нотт… — начал Гарри, но Тео перебил его: — Нет. Пусть он ответит. Пусть он скажет мне в лицо, что она для него — не просто инструмент. Что она — человек. Что он волнуется за неё не потому, что она полезна, а потому, что она ему дорога. Бруствер медленно повернулся. Его глаза встретились с глазами Тео — впервые за всё время. В этом взгляде не было ни гнева, ни обиды. Только усталость. Глубокая, застарелая усталость человека, который слишком долго нёс на себе слишком многое. Но Бруствер повернулся к Луне. Она сидела всё так же неподвижно, и её глаза были устремлены куда-то вдаль. — Мисс Лавгуд, — произнёс он. — Известно ли вам что-нибудь ещё? Были ли пророчества? Луна медленно перевела взгляд на министра. — Насчёт неё… — она замолчала, и в комнате стало ещё тише. — Там по-прежнему смерть. И ничего дальше. Я пыталась заглянуть, но будущее закрыто. Оно закрыто для неё. Возможно, для всех нас. Она помолчала, и её глаза стали глубже, темнее. — Есть ещё кое-что. Её пророчество было уничтожено. То самое, что хранилось в Отделе Тайн. Мы пересмотрели всё несколько раз, но оно погибло вместе с остальными в ту ночь, когда Гарри был там. Его нет. Оно было уничтожено. В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что Тео слышал, как бьётся его собственное сердце. Пророчество. У Эли было пророчество. И оно было уничтожено. И Луна знала об этом всё это время. Знала и молчала. И теперь все поняли то, что Тео понял мгновенно: все эти загадки, все метафоры, все слова о лавине и птице-убийце, — всё это было о ней. С самого начала. — Берегите её, — сказал Бруствер. И, отворачиваясь к окну, добавил: — Все свободны. Тео смотрел на него. В его глазах всё ещё бушевала ярость. — Почему вы молчите? — спросил он. — Потому что ты – яд для неё сейчас. — ответил Бруствер. — А Розье не яд?... Тео хотел продолжить, но Драко встал и положил руку ему на плечо. — Нотт, — тихо сказал он. — Хватит. Пойдём. — Я не… — Пойдём. — Драко сжал его плечо. — Ты сказал достаточно. Тео смотрел на Бруствера. Тот стоял у окна прямой и неподвижный. Но Тео видел, как побелели его ладони, сжимающие друг друга. — Ладно, — сказал он. — Ладно. Драко вывел его из кабинета. Дверь закрылась за ними с тихим щелчком. В комнате повисла тишина. Бруствер, не оборачиваясь, произнёс спокойно, буднично, словно ничего не случилось: — Возвращайтесь к работе. Пэнси — займись приёмом. Гермиона — продолжай анализ. Гарри — патрули. Всё. Совещание окончено. Они встали и вышли. Гарри задержался на пороге, бросил взгляд на министра, тот всё так же стоял у окна, глядя на серый зачарованный двор, и вышел последним. В коридоре Драко всё ещё держал Тео за плечо. — Ты как? — спросил он. — Паршиво, — ответил Тео. — Но это неважно. — Ты сорвался. — Да. И я не жалею. Он должен был это услышать. — Он и так знал, — тихо сказала Пэнси, подошедшая сзади. — Всё, что ты сказал, он знал. Просто он не показывает этого. — Он никогда не показывает, — добавил Гарри. — Это его способ защищать. — Или его способ прятаться, — возразил Тео. — Как и у всех нас. Никто не ответил. Они стояли в коридоре, глядя на закрытую дверь министерского кабинета, и каждый думал об одном и том же. Эли где-то там, и время уходит.

***

5 июня 2008 г. Она появилась внезапно. Тео стоял в коридоре восточного крыла с чашкой остывшего кофе, когда дверь в дальнем конце распахнулась. Не от заклинания, а от резкого, почти грубого толчка, и в проёме возникла она. Он узнал её раньше, чем успел осознать, что видит: по тому, как вздрогнул воздух, как пробежал по стенам едва заметный холодок, как замерли на полуслове двое авроров, оказавшихся на её пути. Элианор Монтегю вернулась, и она была не одна. Она несла с собой что-то, что делало её появление похожим на удар. Она была в тёмно-синей, запорошённой на плечах чем-то, похожим на желтоватую пыльцу, дорожной мантии и двигалась так стремительно, что полы мантии хлестали воздух за её спиной. Лицо её было бледным, бледнее, чем раньше, если это вообще было возможно, но не измождённым. Скорее, заострённым, как лезвие, которое точили слишком долго и наконец довели до совершенства. Прядь волос, выбившаяся из низкого пучка, была заправлена за правое ухо, и Thurisaz еле виднелась на виске, не спрятанная и не скрытая. Она больше не прятала её. Но руна умирала. И Тео не знал, что это значит. Она прошла мимо Тео, не взглянув на него. Не потому, что избегала, просто её взгляд был устремлён вперёд, на дверь собственного кабинета, и всё остальное, включая его, включая авроров, включая весь мир, казалось, перестало для неё существовать. Ледяная корка, которой она запечатала дверь, всё ещё мерцала голубоватым светом, переливаясь, как полярное сияние, вмонтированное в дерево. Эли остановилась перед ней, подняла руку, и чары рухнули. Не растаяли, не рассеялись, а именно рухнули. Лёд осыпался на каменный пол мелкой крошкой, зазвеневшей, как разбитое стекло, и в воздухе запахло озоном, древней магией и чем-то хвойным, почти неуловимым. Она толкнула дверь, вошла внутрь, и на несколько секунд в коридоре стало тихо, только звон оседающей ледяной крошки нарушал молчание. Тео не двинулся с места. Его ноги приросли к полу. Чашка кофе в его руке остыла окончательно, но он этого не замечал. Он смотрел на открытую дверь, за которой исчезла она, и считал секунды. Раз. Два. Три. Четыре. Из кабинета донёсся резкий, торопливый звук выдвигаемого ящика. Шорох бумаг. Потом тишина. Потом шаги. Она появилась на пороге, и в руках у неё был небольшой футляр из тёмного дерева, с серебряной застёжкой, которого Тео никогда раньше не видел. Она прижимала его к груди, как нечто ценное, а лицо её было непроницаемым. Ни радости, ни облегчения, ни тревоги. Только сосредоточенность. Дверь захлопнулась сама собой, повинуясь короткому, почти незаметному движению её пальцев. Эли направилась прочь. Не к выходу. К лестнице, ведущей на нижние уровни. Туда, где располагались архивы Отдела Тайн. Тео проводил её взглядом. Она не обернулась. Ни разу. Драко появился через минуту. Он вышел из своего кабинета, привлечённый шумом, и замер, увидев ледяную крошку, усеявшую пол. — Что здесь произошло? — спросил он, оглядывая коридор. — Она вернулась, — ответил Тео. Голос его прозвучал глухо. — Вернулась? Когда? — Только что. Сняла чары. Что-то взяла из кабинета. Ушла на нижние уровни. — И всё? — Драко нахмурился. — Она даже не… — Даже не взглянула на меня. — Тео горько усмехнулся, и усмешка эта была похожа на трещину в камне. — Ни слова. Ни жеста. Просто прошла мимо. — Это по-элиному, — заметил Драко, но в его голосе не было обычной иронии. Только усталость и что-то похожее на сочувствие. — Я знаю. — Тео провёл ладонью по лицу. — Но от этого не легче. Гарри подошёл следом, он тоже услышал шум и вышел из своего кабинета. Увидев осыпавшийся лёд, он остановился. — Она вернулась? — Да, — ответил Драко. — И, судя по всему, ненадолго. Взяла что-то из кабинета и спустилась вниз. — Что именно взяла? — Футляр, — сказал Тео. — Из тёмного дерева. С серебряной застёжкой. Я никогда не видел его раньше. Пэнси, подошедшая с другого конца коридора — она, как всегда, появилась в нужный момент, словно чувствовала, когда что-то происходит, — нахмурилась. — Может быть, там то, что она нашла во Франции, — предположила она. — То, за чем ездила. То, ради чего попросила отпуск. — Возможно, — кивнул Гарри. — Или то, что она прятала в кабинете всё это время. — И что теперь? Гарри посмотрел на лестницу, ведущую на нижние уровни. Оттуда не доносилось ни звука. Она уже была глубоко внизу, в лабиринте архивов, и никто из них не знал, что она делает и зачем ей понадобился этот футляр. — И что теперь? — Гарри посмотрел на лестницу, ведущую на нижние уровни. Оттуда не доносилось ни звука. — Её кабинет открыт, Она сняла чары. Значит, она хочет, чтобы мы вошли. — Или ей просто всё равно, — возразил Драко. — Или и то и другое. Идём. Они вошли. Кабинет встретил их запахом старого пергамента, хвои и остаточным холодом, как следом её присутствия. Тео переступил порог и замер. Всё здесь дышало ею. Каждая книга на полке. Каждая папка на столе. Каждый лист пергамента, исписанный её ровным, чётким почерком. На столе, в идеальном, почти музейном порядке, лежали разложенные листы. Тео подошёл ближе и замер. Это был тот же ритуал, что они видели в её квартире. Те же шесть этапов. Те же руны. Те же даты — уже свершившиеся, обведённые её чётким, ровным почерком, и предполагаемые, отмеченные пунктиром. Но теперь рядом с ритуалом лежало то, чего они раньше не видели. Списки. Десятки имён, адресов, названий лавок и подвалов, нелегальных точек и полулегальных контор. Скупщики артефактов. Известные и неизвестные. От Косого переулка до Лютного, от Лондона до Хогсмида, от Британии до континента. Каждое имя было выписано аккуратно, с указанием места и рода деятельности. И ни одной пометки. Ни "проверен", ни "отказ", ни "чист". Просто список. Просто перечень. — Она составила полный реестр, — произнёс Драко, склоняясь над столом. — Всех. Абсолютно всех, кто мог иметь дело с Воскрешающим камнем. И оставила это здесь? Для нас? — Но без пометок, — заметил Тео. — Она не указала, кого проверила, кого нет. — Значит, мы должны проверить сами, — сказала Пэнси. Гермиона, вошедшая последней, склонилась над списками. Её глаза быстро пробегали по строчкам, и лицо её выражало напряжённую сосредоточенность, какая бывает у неё, когда она сталкивается с задачей, не имеющей очевидного решения. — Сто двадцать три имени, — произнесла она. — Она проделала колоссальную работу. Это не просто реестр, а карта всего подпольного рынка артефактов за последние пять лет. Я даже не знала, что такие данные существуют. — Существуют, — отозвался Драко. — Просто не в Министерстве. Она собрала их сама. По крупицам. Из допросов, из архивов, из собственных источников. И оставила нам. — Он помолчал. — Вопрос в том, когда она это сделала. До того, как нанесла руну? Или после? — До, — тихо сказал Тео. — Определённо до. Она не колдовала уже две недели. А эти списки… чтобы собрать их, нужно было провести десятки допросов. Пройти через десятки сознаний. Это требует магии. Много магии. — Значит, она сделала это раньше, — подвела итог Пэнси. — И оставила здесь. Чтобы мы нашли. Чтобы мы работали. — И есть ещё кое-что, — добавила Гермиона, разворачивая один из пергаментов. — Ритуал. Он лежит здесь не просто так. Она хочет, чтобы мы его изучили. Поняли, как он работает. Нашли способ остановить его. — Или завершить, — тихо произнёс Тео. Все замолчали. Завершить ритуал означало позволить случиться пятому убийству. Допустить шестую жертву. Никто из них не хотел об этом думать. Но все понимали: если Эли оставила им ритуал, значит, она знала — он будет завершён. Так или иначе. — Работаем, — сказал Гарри. — Начинаем опрос. Всех, кто в списке. Если кто-то что-то знает — мы должны узнать это первыми. Позже в тот же день пришёл доклад: Эли покинула Министерство и была замечена в Монтегю-мэноре. Домовики впустили её, и она прошла в библиотеку. Футляр всё ещё при ней. Что она делала там, не знал никто. Но все понимали: она ищет. И, судя по тому, что она продолжает искать, ответ ещё не найден. Вечером Тео снова стоял у двери её кабинета. Ледяная крошка, осыпавшаяся утром, уже растаяла, и только тонкие царапины на каменном полу напоминали о том, что здесь что-то было. Он смотрел на открытую дверь и думал о том, что она оставила им всё, что знала. А сама пошла дальше, как всегда, одна.